Мы не говорили об этом, мама

После операции детей помещали в комнату отдыха на один-два часа, проверяли температуру, следили за состоянием. Я помню, как в эту комнату вошла Елена Ивановна (ЛОР, делавшая операцию) и, обращаясь к маме, сказала: «Я делаю аденотомию тридцать пять лет. Ваш сын – первый ребенок, который не закричал и даже не заплакал». Я запомнил эти слова, потому что это было признание моего маленького подвига и моего геройства. Но мама горделиво ответила: «А я его предупредила, что мне будет плохо, если он закричит». Странное, смешанное чувство – мама гордилась собой, а не мной, а то, что я сделал, воспринимала как должное… С этим чувством я буду жить достаточно долго, пока постепенно не начну понимать, что неоплатный долг реально неоплатный, что бы я ни делал, как бы я ни старался, я не смогу его даже уменьшить, потому что всегда делаю лишь то, что должен, обязан. Все мои успехи и достижения – это повод для мамы гордиться собой, а не мной, ведь это она воспитала такого сына. А я? А меня нет… И гордиться мне нечем, кроме как замечательной мамой, воспитавшей такого сына.

После окончания первого класса меня решают отправить в пионерский лагерь. Но все не так просто… Почему? Потому что я слабый и больной ребенок, в лагере некому за меня будет заступиться, ведь мама будет далеко… Сам за себя я постоять не умею, очень робкий и стеснительный, поэтому меня будут обижать и бить. Страшно… Очень страшно… Но в то же время интересно: как там, в лагере? И… мечта, робкая мечта: а вдруг там со мной будут играть, а вдруг у меня там даже появится друг или приятель, а вдруг…

Но, конечно, меня не бросают на произвол судьбы. Приняты необходимые меры для обеспечения моей безопасности. Мой папа месяц своего отпуска будет работать в лагере грузчиком, чтобы быть рядом со мной и при необходимости защитить. Я всегда могу сказать обидчикам, что мой папа работает в лагере, я ему пожалуюсь, и с обидчиками разберутся.

Суета сборов, и наконец-то мы выезжаем. Но… я еду не с детьми, я еду с папой в автобусе, в котором едут и другие взрослые работники лагеря. Почему? Непонятно… Наверное, боятся, что другие дети меня будут обижать. Конечно, это для моего же блага, но я этим детям завидую, потому что они уже начали знакомиться, они уже отдыхают без родителей, общаются, может быть, у них даже весело… А я должен трястись в хвосте автобуса, пытаться высмотреть в окно хоть что-то интересное, пока взрослые общаются на свои темы.

Лагерь. К концу первой недели я делаю важное открытие: никто не собирается меня бить и обижать. С папой я ни разу не виделся, он все время занят работой. А мы, дети, занимаем сами себя. Конечно, у нас есть вожатый, но его как бы и нет. То есть он есть три раза в день: утром поднять и заставить умываться, в 16 часов открыть комнату, где хранятся сладости, которые нам дали с собой родители. В первый же день нам сказали все туда отнести и брать каждый день немного. Ну и в третий раз он появляется под вечер, чтобы заставить нас умыться, почистить зубы и вымыть ноги. Это самое неприятное, потому что вода ледяная, чистить зубы еще ничего – можно подержать воду во рту и она немного согреется, а вот ноги – это беда…

Ноги меня подвели. Я простыл, и меня поместили в комнату для больных в медицинском пункте. На второй день температура поднялась до 38,5, и я узнаю, что меня повезут домой на скорой помощи. Непонятно, почему мне нельзя остаться в лагере, чтобы тут лечиться. Я не хочу домой. И даже то, что поеду на скорой и потом будет о чем рассказать приятелям, меня не особо радует. И непонятно, вернусь я или нет. Я знаю, что я больной ребенок, что за мной требуется особое внимание и уход и как надо обо мне может позаботиться только мама. Врач в медпункте в лагере, конечно, не знает про меня того, что знает она, не знает, как меня нужно лечить, что и когда мне можно давать, а что нет… Поэтому меня на скорой везут домой.

Мама встречает меня злая и радостная: «Заболел!» – ее голос звенит от торжества. «Я же говорила, что его нельзя отправлять в лагерь, что с ним там обязательно что-нибудь случится!» Все, это конец… Лагеря больше не будет ни-ког-да. Все понятно. Непонятно, как можно радоваться тому, что я заболел. Почему ее это так радует? Да, она оказалась права, мама всегда права… Можно радоваться тому, что оказался прав… Но как можно радоваться тому, что кто-то заболел?

Все-таки после выздоровления меня вернули в лагерь на неделю, на последнюю неделю смены. Мы ехали с папой на электричке, а потом шли по лесной тропинке среди поваленных деревьев – накануне прошел ураган, папа говорит, что деревья ломались, как спички, а некоторые выворачивало с корнем.