Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

…так как наш мир не что иное, как проявление идей во множественности посредством вступления в principium individuationis (форму познания, доступного индивиду как таковому), то музыка, обходя идеи и будучи независима также от явленного мира, полностью этот мир игнорирует и могла бы в известной степени существовать, даже если бы мира вообще не было, чего о других искусствах сказать нельзя. Дело в том, что музыка – такая же непосредственная объективация и отражение всей воли, как и сам мир, как идеи, явление которых во множественности составляет мир отдельных вещей. Следовательно, музыка, в отличие от других искусств, отнюдь не отражение идей, а отражение самой воли, объектностью которой служат и идеи; именно поэтому действие музыки значительно сильнее и проникновеннее действия других искусств: они говорят только о тени, она же – о существе [Шопенгауэр 1993,1: 366–367].

Таким образом, музыка «всему физическому в мире противопоставляет метафизическое, всякому явлению – вещь в себе. Тем самым мир можно было бы с таким же правом называть воплощенной музыкой, как и воплощенной волей» [Там же: 371]. Исключительное метафизическое значение музыки, непосредственное отображение ею воли объясняет, почему она «оказывает такое могучее воздействие на душу человека, так полно и глубоко им понимается как всеобщий язык», почему ее «мгновенно понимает каждый… своим непосредственным пониманием» [Там же: 365][148].

Поскольку музыка ничего не отображает, не апеллирует ни к реальным объектам (референтам), ни к абстрактным сущностям (платоновским идеям), она понимается неинференциально, непосредственно и универсально и делает возможным уникальное интуитивное прозрение ноуменальной сущности, лежащей в основе иллюзии феноменов, трансцендентально обусловленной нашими когнитивными способностями чувствования и понимания. Таким образом, музыка служит эстетическим аналогом этического сострадания (Mitleid), которое также представляет собой непосредственное понимание сущностного монизма, лежащего в основе феноменального существования индивидуальных воль; правда Шопенгауэр придрался бы к такой формулировке, заявив, что этот фундаментальный уровень метафизики предшествует различению этики и эстетики. И именно это неразличение между этическим эффектом и эстетическим аффектом представляет проблему для Толстого.

5. Проблема возникает конкретно в дальнейшем шопенгауэровском описании музыки в § 52 «Мира как воли и представления»: