На крыше храма яблоня цветет

Внезапно в ее сердце с легким приливом поселяется тихая безмятежная радость. Начинает казаться, что снова вернулись к ней силы и все вокруг, как когда-то раньше в первые годы замужества, – светло и прекрасно. Она без посторонней помощи садится на кровать, блаженно улыбается, видит вокруг себя много людей и хочет что-то сказать очень доброе, чтобы подарить тепло своей радости каждому.

– Мама, осторожно. Мама, пожалуйста, осторожно, прошу, – беспокоится старшая дочь. – Вам нельзя сейчас шевелиться, врач запретил, сказал, что…

– Ничего-ничего, мне сейчас все можно. Все…

Елизавета Тимофеевна собирается с духом, замолкает. Видно, что она собирается сказать что-то очень для нее важное. Все молчат. И наконец-таки она нарушает установившуюся тишину:

– Дети, детки мои… послушайте меня, прошу вас. Старайтесь приобретать в миру… носить вот эту одежду…

Она жестом показала в сторону двух монахов. Теперь я достоверно знаю, что эта одежда есть царская и ангельская. Самая лучшая. Живите в любви и богомыслии, прощайте всех и вам простится… много грехов. А может, и все. Бог к этому меня привел только к концу земной жизни, так сложилось. Не знаю почему. Подумать-то, всего-то ничего, пара каких-нибудь месяцев. Пара месяцев. И я из недовольной жизнью старушки-пенсионерки превратилась в постоянную и счастливую прихожанку Его храма. А… что уж теперь говорить! Прощайте всех…

Елизавета Тимофеевна слабо махнула рукой, все увидели, что рука ее уже не слушается.

Сначала она предельно внимательно смотрела в потолок, как будто там кто-то очень важный находился, но было видно, как ее ресницы под невидимым грузом начинают постепенно тяжелеть. Напоследок она еще раз хотела обвести присутствующих взглядом, но зрачки уже ей не подчинялись. Тогда она просто улыбнулась – и все. Так и замерла.

Все присутствующие долго стояли неподвижно вокруг кровати, боясь шевельнуться и разбудить Елизавету Тимофеевну. Казалось, она вот-вот откроет глаза и улыбнется. Но она больше не шевелилась.

Леша Швабров первым нарушил тишину, он перекрестился три раза и начал громко читать псалтирь об упокоении. К его голосу вскоре присоединились еще два – рядом стоящих монахов. И вскоре их голоса стали слышны во всей квартире. И даже во дворе, только теперь все заметили открытую в спальне форточку.

– Все-таки что ни говори, но смерть у Елизаветы Тимофеевны была легкой. Счастливая она, ох, и счастливая, – сказала, повернувшись к выходу, пожилая соседка, а потом еле слышно добавила: – Да и жизнь тоже у нее была легкой. Как тут не позавидовать. Всю жизнь прожила за широкой мужской спиной, всегда накрашенная, ухоженная. Всегда на виду. Все почести ей, благодарности – нате, пожалуйста! Ученики, родители цветочки носили, да еще и муж дарил. Все внимание ей. Все-все. Дети хорошо учились, негулящие, непьющие. И внуки в них пошли.

Всем бы так – у Бога за пазухой…

* * *

Среди присутствующих можно было увидеть неряшливого вида мужчину, который неизвестно кем приходился покойнице. Сначала его приняли за бомжа и хотели было прогнать, но поскольку что-то интеллигентное и вместе с тем жалостливое проскальзывало в его взгляде, то убогого решено было оставить на поминках. Пусть поест.

– Спасибочки вам, ой, спасибочки, – сказал несколько жеманно мужчина и представился всем: – Гриша, просто Гриша без отчества.

Дочери покойной еле заметно улыбнулись. Монахи же на него просто не обратили внимания.

Гриша в похоронном деле оказался просто настоящим асом. И вскоре родственники усопшей благодарили судьбу за столь полезное знакомство. В считаные часы Гриша помог организовать дело так, что почти все деньги, тщательно отложенные Елизаветой Тимофеевной на похороны, оказались непотраченными, а покойная похоронена рядом с любимым мужем и на могиле поставлен большой деревянный крест.

* * *

– А знаешь, мне кажется, что наша мама почти не жила, – обратилась старшая дочь Елизаветы Тимофеевны к младшей, когда они остались наедине в родительской спальне. – Так бывает, бегаешь-бегаешь, крутишься, покупаешь телевизор, машину, квартиру, детей устраиваешь сначала в садик, потом в университет, и вдруг как проймет, понимаешь: не жила ты! Не жила! И все это, добытое в беготне, вроде как не твое. А потому и не особо нужное. В общем, можно обойтись без этого. Но столько сил и здоровья на погремушки положено, что на нужное нет сил. Как в той притче, закапываем свои таланты в землю, кто один, кто два, а кто и целых пять. И, странное дело, после этого ждем еще каких-то милостей от судьбы, завидуем счастливцам, пренебрегающим бытом во имя великих целей. Спрашивается: что нам мешало? Среди ночи просыпаюсь и не нахожу ответа, как последняя неудачница в своих бедах виню других.

Я, если помнишь, только-только отошла от тяжелой родительской опеки, замуж вышла за первого встречного, не расцветала, не гуляла под луной, а на тебе – уже рубашки мужу глажу, какие-то упреки за что-то получаю. Не соображаю ничегошеньки.