На крыше храма яблоня цветет

Зато потом ужин в солдатской столовой оказался вполне съедобным. Солдаты, соскучившиеся по горячей еде, были невероятно счастливы, наворачивая хорошо проваренную гречневую кашу с маслом. Много ли военному люду надо?

Узнав о случившемся, односельчане поварихи под страхом смерти запретили ей работать в столовой. Конфликты с русскими военными, которые рисковали ради них своей жизнью, им были ни к чему.

С тех пор солдаты сами стали готовить себе еду. На полевой кухне дежурили охотно по очереди.

* * *

На станции Виктора вместе с сестрой и мамой встречали соседи – Сережины родители.

Им пришла похоронка, мол, пропал без вести. А их, как это бывает, интересовало очень многое: если погиб сыночек, то как? Можно ли по-христиански похоронить? Что он говорил, когда видел последний раз Виктора, и случайно не предчувствовал ли неладное? Ведь у Сережи очень хорошо была развита интуиция.

А может, зря они так переживают, вдруг он в чеченском плену томится? А родителей волновать не хочет, где им, простым людям, выкуп взять в случае чего?

Виктор обнял Сережиных родителей и сухо срывающимся голосом сказал, что ничего об их сыне не знает, вполне возможно, он и в плену, но не исключена также и смерть. На войне ведь все возможно.

Если бы эта встреча была единственной! Папа и мама убитого друга помогали семье Виктора во всем.

Отец же после возвращения солдата частенько стал заходить к нему вроде как по делу, а сам садился за стол, доставал сигареты, курил и подолгу молчал. Мама хлопотала за ним, то чашку чаю подаст, то варенье, то свежеиспеченные пирожки. Но отца эта суета не интересовала – он смотрел на Виктора так, будто о чем-то догадывался или хотел что-то важное спросить, но по деревенской скромности не знал с чего начать.

Виктор тоже молчал, он после войны стал задумчивым. С бывшими одноклассниками, которые их с Сережей провожали в армию, поддерживать отношения не захотел. Пропустил школьный вечер встречи выпускников.

После пережитого любые встречи, дни рождения и свадьбы стали казаться пустым времяпровождением. Ему часто снился Сережа со своей страшной просьбой. Они во сне долго разговаривали, Виктор не раз просил прощения у друга. На что тот обычно улыбался и говорил, что, наоборот, это он, Сережа, в этой истории чувствует себя виноватым. Руки были свободны, мог бы и сам…

И когда Виктору стало казаться, что еще немного, еще один такой сон, и он сойдет с ума, пошел на исповедь к священнику. Не пойти он не мог. Потому что не было желания жить дальше. С ума тоже боялся сойти, вдруг в бреду все расскажет, что станет тогда с Сережиными родителями? А с его матерью и сестрой?

Только после того, как он исповедался, ему сделалось немного получше и возникло желание уехать куда подальше от людей и жить где-нибудь в глухом непролазном лесу.

Однажды отец Сережи все-таки прервал молчание. Давно уже было за полночь, домашние спали, будильник стоял на кухне, что означало – завтра выходной, а потому идти никуда не надо и утром можно подольше поспать.

– Понимаешь, Вить, – начал медленно отец, глядя в пол, – я, когда в молодости после армии пришел домой, сразу в город подался денег подзаработать, ну и с Людой, матерью Сереги, подружил маленько. Так, думал несерьезно. Не нравилась она мне…

Сам уехал, устроился на завод, думаю, дай денег скоплю, а уж потом семьей обзаведусь, ну чтобы не с нуля-то начинать, сам-то в нищете вырос. На двоих с брательником одни штаны, не поверишь, носили. Мечта тогда у меня была, как сейчас помню, – иметь три костюма разного цвета. И три рубашки к ним, чтобы, значит, в тон. Уж больно охота мне было прибарахлиться, фраерком таким по деревне пройти.

Ох как охота, не передать. Я же в нищете-то вырос. А тут, представляешь, получаю письмо от Люды: приезжай, родной, мол, я беременна!

Сначала такое зло взяло, бабы ведь дуры, какие еще дуры – сначала дают, потом думают. Но поостыл, поговорил с мужиками со своей бригады, взял расчет и поехал в свое село. Хреново так на душе было от всего этого. Веришь? В районе на автостанции встречаю зареванную Люду! «Куда ты?» – спрашиваю. А она мне отвечает, что идет аборт делать, с родственниками посоветовалась, вот и решили, значит, дитенка порешить, их мать! Представляешь, какая случайность, а если бы я не успел, приехал не утренним автобусом, а вечерним? Все, получается, не было бы Сереги!

Мне после этих Людиных слов как будто по мозгам чем-то тяжелым дали, развернул ее на девяносто градусов, хлопнул по заднице и повел корову на автобусную остановку…

По первости, по самой-самой первости, у меня, скажу честно, были разные подозрения, что пацан не мой, и все такое. В наших краях знаешь какие языки имеются, ими в самый раз улицу подметать. Но когда Серега стал подрастать, драться, ты же помнишь, какой он у меня драчун был, потом с русским языком в школе нелады пошли. Он, как и я, глаголы всякие до смерти ненавидел, а самое главное – у нас же родинки в одних и тех же местах – все сомнения у меня враз улетучились.