На крыше храма яблоня цветет

Домой, на «гражданку» полетели письма, что один боец случайно получил ранение, но будет жить, кормят хорошо и погода замечательная, как на курорте.

Еще через два дня Сережа пришел в сознание, впрочем, лучше бы не приходил. Их месторасположение плотным кольцом окружили «чехи», и нужно было срочно скрываться в горах.

Приказано брать только оружие, кто сколько сможет.

– Товарищ командир, а можно я с собой Дробышева возьму? – спросил Виктор.

– Нет! – последовал резкий, как удар, ответ.

Он склонился над раненым другом.

– Ну давай, держись…

– Слышь, добей, а… Я прошу как человека, прошу, слышь.

– Нет, ты это… Совсем того, что ли? Мы же с детства с тобой.

– Ты что, Вить?.. Куда я потом? А? Ты, старик, не оставляй меня, смотри, я как человека тебя прошу, слышь? Не оставляй! Я же мужик, мужиком родился и мужиком умереть хочу.

Возникла тяжелая тишина, оба понимали, как опасно их положение. И промедление. Изощренные пытки чеченских бандитов были известны исключительно всем солдатам, правда, сибирякам пока только понаслышке.

Но каждый думал про себя одно и то же: меня это не коснется никогда. Каждый втайне надеялся на удачу или… быструю, безболезненную смерть. А попасть в плен означало хуже даже самой долгой и мучительной смерти.

Виктор закурил. Курил долго. И когда уже прогремела команда «Уходим!», сунул нож в руку Сереже, глаза опустил и вышел, навсегда поселив в своем сердце чувство вины.

Резня в ту осень была большая.

Цинковых гробов на всех убитых не хватало, потому многих пришлось хоронить прямо на местах боев. Из двадцати одного солдат-срочников, приехавших из-за Урала, осталось семь в живых. Бандиты старались стрелять русским прямо в пах.

А те, все как один после такого ранения, добивали себя сами как могли, ни на секунду не задумываясь, что родственникам они нужны живыми, пусть и покалеченными, но обязательно – живыми. Но так уж, видимо, устроен этот мир, что для большинства мужчин позор хуже смерти. Потому на смерть шли без страха, осознанно, а иногда даже с улыбкой.

Марш-бросок, куда послали группу Виктора сразу после случившегося, оказался затяжным. И хотя боевое задание хранилось в строжайшей тайне, ребят на пути уже поджидали две засады.

В предательство тогда никто из бойцов его группы не верил, думали о случайных совпадениях.

Виктор вырвался из ада только с двумя бойцами, остальные погибли быстро и нелепо, часть попала в плен. Еще неделю выжившие очумело петляли по незнакомым чеченским болотам, прячась в кустах от каждого шороха и питаясь сырыми лягушками, спички промокли, зажигалки быстро кончились. К тому же начался сезон дождей и теплая и сухая местность стала слякотно-холодной. В то, что солдаты вернутся живыми, не верил, похоже, никто. И, когда они пришли в свою часть, комдив здорово удивился:

– Вы выжили? И вышли? Но это же, елки-палки зеленые, нереально! Как?

А про засаду было сказано следующее:

– Не было там никакой засады, мы «чехам» специально коридор открыли, у нас же приказ с центра, все об этом знают…

Виктор тогда первый и последний раз в своей взрослой жизни заплакал. Плакал горько и долго, как плачет нищий, у которого отбирают самое ценное. А потом ушел за казарму и закурил. Курил как никогда долго.

С этого дня, казалось, он перестал понимать смысл происходящего, но если бы только он один. Бойцы были уверены, что их хотят убить только на том основании, что они русские солдаты. Причем, похоже, хотят убить свои. Спрашивается, зачем?

Ответы приходили самые разные, оттого настроение у служивых было подавленное, хотелось все происходящее вокруг забыть раз и навсегда. Кто-то из рязанских придумал в блиндаже гнать самогонку, идея пошла на ура, самогонка быстро закончилась, а выстоять положенное время другой порции браги бойцы не дали – пили так. От этого в казарме уже больше недели стоял сладковато-пряный запах, причину которого так и не смог выявить никто из комсостава. Солдаты не лыком шиты, фляги с брагой закапывали в теплую землю до самого основания, а выкапывали, когда уже были уверены в ее готовности.

* * *

В столовой, в это трудно поверить, давали сырую нечищеную картошку.

Ситуация непростая. Повариха-чеченка состояла, как принято говорить на суконном армейском языке, в интимных отношениях с некоторыми офицерами, а следовательно, могла себе позволить многое. Попробовал бы кто-нибудь на нее пожаловаться! В армии действуют свои законы, не всегда соответствующие Конституции, как, впрочем, и здравому смыслу.

Все разрешилось, когда за очередным трупом приехали убитые горем родители. Мама, души не чаявшая в старшем сыне, зашла в солдатскую столовую посмотреть, чем питался ее ангел, перед тем как уйти из жизни, попробовала картошку и бросила ее прямо в лицо поварихе. Та вспыхнула от возмущения, но женщина, которая на чеченской земле лишилась счастья, решила идти до конца. И пришла… с сырой картошкой к комбату.

В общем, он и сам догадывался, что между офицерской и солдатской столовой существует большая разница, но чтобы давать молодым людям сырую картошку? Такое ему и в голову не могло прийти.