На крыше храма яблоня цветет

Я завсегда о таком сыне, если хочешь знать, мечтал. Он же, помнишь, наверное, за мной как хвост везде ходил. Я в гараж, он в гараж, я в баню и он в баню. Мне мужики говорили: че это ты за собой пацана везде таскаешь, думаешь, ему интересно твои матерки слушать? А Серега обычно за меня отвечал: «Интересно, дяденьки, еще как…». Еще как…

Отец закурил, помолчал, потом, глядя на Виктора, спросил:

– Ну что, парень, скажешь? Не знаю, поймешь или нет? Ты же у нас без отца вырос? А мне без Сереги сложновато сейчас. Бывало, мать водку спрячет, так Серега в два счета найдет. А на проводах с ним так хорошо посидели. Сказал мне на прощание, что, когда вернется с армии, сделает себе охотничий билет, купит мотоцикл и ружье. Я ему еще взялся маленько деньжатами подсобить. Думал, мать уговорю нетель по весне сразу же продать и Сереге отложить, зачем ему одному корячиться, чай, родители у него имеются. Такие вот, парень, у нас планы семейные были.

– Видите ли, – начал разговор несмело Виктор, – не могу я об этом… сейчас… Еще мало времени прошло, всего-то ничего, иногда кажется, что Сережка живой и никакой войны в помине не было, ведь здесь все так же, как два, полтора года назад, так же колодец скрипит, мамка варенье облепиховое все так же варит в старом тазике, и вы на все том же мотоцикле ездите, где мы с Сергеем в седьмом классе на сиденье написали неприличное слово…

* * *

Отец горько улыбнулся и сказал:

– Не знаю, чем вы там написали, но оно не стирается. Я чем только не пробовал отмыть.

Виктор грустно улыбнулся и начал рассказывать о лягушках и сырой картошке, а также о выстрелах в пах и их обычных последствиях.

У отца выступили на глазах крупные слезы, он посмотрел куда-то вдаль, как будто теперь там можно было увидеть сына, и слезы уже не смахивал. Казалось, он перестал стесняться, вдруг осунулся, похудел, стал будто намного меньше обычного.

– Знаешь, Вить, – сказал он после некоторого раздумья, – я до этого времени был уверен, что обниму Серегу когда-нибудь. Скажу: здорово, сын, знал бы ты, как мы тут с мамкой по тебе соскучились, забегались. Чего же ты, подлец, весточки-то никакой долгое время не подавал?..

А может, он тот их… ислам, что ли, принял, хотя мне кажется Сереге это как-то «по барабану». Он не то чтобы атеист, он пофигист, как и все ваше поколение. Ну да Бог с этим, главное бы живой. Посидели бы с ним, выпили, мать бы хоть маленько поревела от радости, а то все уже, кажется, выплакала. Даже не воет, а так… скулит ночью. Я ее успокаиваю, а она на меня кидается: «Это ты во всем виноват. Мозги пудрил ребенку, что армия – мужское дело, а у него больше половины одноклассников не служили, кого отмазали, кто откосил. Ты вообще, старый дурак, видел когда-нибудь, чтобы у приличных людей дети служили в армии? Возьми хоть нашего мэра, хоть губернатора или депутатов. Они только чужих с удовольствием провожают на смерть, а своих на учебу в соседний город не всегда отпускают. Боятся за них…»

И знаешь, Вить, я не знаю, что ей после этих слов сказать. Дура дурой, а ведь правду говорит, может, это нас, простых работяг, хотят уничтожить за просто так? Ну чтобы не создавать рабочие места, платить пенсию, там льготы какие давать. Тогда сказали бы по-человечески, так, мол, и так. Мы бы сами прокормились. Земли вон сколько вокруг, тут на всех хватит, а если с умом, то и с иностранцами даже можно поделиться! Живи не хочу!

Виктор горько улыбнулся.

Признаться, ему самому приходила эта мысль, и не раз. Но высказать ее кому-то он боялся, думал, мало ли что? У него ведь мама есть и сестра. Всякое может случиться с ними. Внимательно посмотрел на отца, закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

Обоим стало неловко.

Установившееся молчание долго никто не решался нарушать, разве что часы. Домой отец ушел под утро. И после этого разговора приходить к соседям перестал. Виктор пару раз встречал его на улице пьяным, что называется, «в стельку». Но, кроме привычного «здравствуйте», они ничего не говорили.

Последняя молитва

Небольшая прозрачная речушка тихо скользит вдоль живописных берегов и вот-вот должна впасть в теплые воды океана. По обоим берегам стоят люди и машут одиноко плывущей женщине, одно лицо пловчихе кажется знакомым. Она внимательно вглядывается в него и узнает своего умершего мужа.

– Ну здравствуй, что ли? Как ты тут хоть без меня?.. – кричит во весь голос ему.

– Привет-привет, – отвечает он ей, – ты где так долго болтаешься?

– Я?..

– Ты! А кто еще? Я, что ли?

– Иду.

– Ну…

– Подожди чуток… подожди… подо… Иду…

* * *

Елизавета Тимофеевна открывает глаза, понимает, что это уже все. Она начинает усердно вслух молиться. Главное, успела причаститься, пособороваться и составить напоследок завещание, чтобы там, значит, ей тревожно не было. Отсюда надо уходить налегке.

Денежную сумму и, надо заметить, вполне приличную, она завещала своему юному другу Лешке Шваброву. Знает, что он все деньги передаст монастырю, но для умирающей женщины это уже не важно. Ее и в молодости деньги не особенно интересовали. Жила семьей и работой.