Нанкинская резня

Возможно, именно генерал Мацуи Иванэ лучше всего подытожил господствовавший в японской ментальности самообман, когда пытался оправдать зверства японцев в Китае. Прежде чем отправиться в 1937 году в Шанхай, он сказал своим сторонникам: «Я иду на фронт не для того, чтобы сражаться с врагом, но с теми же мыслями, какие могут быть у того, кто намерен умиротворить своего брата»[581]. Позже он скажет о вторжении в Китай:

Борьба между Китаем и Японией всегда была схваткой между братьями в «азиатской семье». Все эти дни я верил, что нам следует рассматривать эту борьбу как способ заставить китайцев всерьез задуматься. Мы поступаем так не потому, что ненавидим их, – напротив, мы очень их любим. Примерно так же, как в семье, где старший брат больше не в состоянии терпеть проказы непослушного младшего и вынужден его выпороть, чтобы тот вел себя как следует[582].

Каким бы путем ни пошла послевоенная история, Изнасилование Нанкина навсегда останется пятном на чести человечества. Но особенно отвратительным это пятно выглядит потому, что в его историю так и не вписана последняя глава. Даже в 1997 году японцы как нация все еще пытаются похоронить жертв Нанкина – не в земле, как в 1937 году, но в историческом забвении. Сколь бы позорным это ни казалось, но история Нанкинской резни практически неизвестна на Западе, поскольку мало кто пытался ее документировать и систематически изложить общественности.

Эта книга задумывалась как попытка спасти жертв резни от еще большего уничижения со стороны японских ревизионистов и написать мою собственную эпитафию для сотен тысяч безымянных могил в Нанкине. В итоге она стала моим личным исследованием темной стороны человеческой природы. Нанкин преподает нам несколько важных уроков, и один из них состоит в том, что налет цивилизации крайне тонок. Некоторые считают японцев особо зловещей расой людей, которые никогда не изменятся. Но после прочтения нескольких шкафов документов о японских военных преступлениях, а также о жестокостях древних времен из пантеона мировой истории я вынуждена была прийти к выводу, что поведение японцев во время Второй мировой войны – не столько вина опасного народа, сколько опасного правительства в уязвимой культуре в тяжелые времена, способного внушать извращенные идеи тем, кому говорят иное их человеческие инстинкты. Изнасилование Нанкина следует воспринимать как предупреждение, иллюстрацию того, насколько легко превратить людей в эффективные машины для убийства, способные подавлять все лучшее в себе.

Еще один урок, который можно извлечь из Нанкина, заключается в роли власти в геноциде. Те, кто изучал сходные черты массовых убийств на протяжении всей истории, отмечал, что сосредоточение всех полномочий в руках отдельных людей само по себе смертельно опасно, и лишь благодаря ощущению абсолютной, ничем не сдерживаемой власти становятся возможными зверства наподобие Нанкинской резни. В 1990-е годы Р. Дж. Раммел, возможно, величайший мировой авторитет в области «демоцида» (придуманный им термин, объединяющий как геноцид, так и поощряемые правительством массовые убийства), завершил систематическое исследование злодеяний как в XX веке, так и в древние времена. Это впечатляющий труд, который он подытожил вариацией на тему знаменитой фразы лорда Эктона: «Власть убивает, а абсолютная власть убивает абсолютно». Как обнаружил Раммел, чем менее ограничена власть внутри правительства, тем вероятнее, что правительство станет руководствоваться прихотями или психологически обусловленными темными желаниями своих лидеров для ведения войн с другими народами[583]. Япония не была исключением, и зверства, подобные Нанкинской бойне, можно рассматривать как предсказуемый, если не неизбежный, результат скатывания в авторитарный режим, где господствует военная и имперская элита, а весь народ вынужден реализовывать изуверские цели меньшинства, обладающего неограниченной властью.