Нацистская оккупация и национальный вопрос

Особенно ярко изменение политики по отношению к немецкой нации проявилось в «осаждении» известного писателя И.Г. Эренбурга, который в опубликованной 11 апреля 1945 г. статье «Хватит!» фактически призвал к поголовной ответственности всех немцев за преступления нацистского режима[1700]. В ответ через три дня начальник УПиА ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров опубликовал статью под красноречивым названием «Товарищ Эренбург упрощает», в которой подверг жесткой критике тезис Эренбурга о том, что «все немцы одинаковы и что все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев» и поэтому «все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики». Александров подчеркнул, что «Красная Армия… никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ»[1701]. Статья Александрова имела настолько высокое политическое значение, что была перепечатана в советской региональной прессе (даже в дальневосточной газете «Тихоокеанская звезда»[1702]).

Приглушив антинемецкую пропаганду, советское руководство тем не менее не собиралось допускать уклона в обратную сторону. Постановление ГКО от 3 февраля 1945 г. предписывало «жестоко расправляться с немцами, уличенными в террористических актах». Распоряжение Ставки ВГК от 20 апреля того же года предостерегало, что «улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и к панибратству» с ними[1703]. Пресекалось излишнее «очеловечивание» немцев в материалах пропаганды[1704]. В августе 1945 г., во время Советско-японской войны, опыт антигерманской пропаганды и разожженные среди населения СССР антинемецкие настроения были использованы для повышения эффективности антияпонской пропаганды. Советская пресса утверждала, что японцы действовали так же, как германские нацисты, – «вероломно, коварно, по-волчьи», называла их «дальневосточные гитлеровцы», разоблачала сходство японской империалистической идеологии с нацистской, в том числе «японские планы господства над миром», «бредовую теорию «высшей расы» и «доктрину «нации без земли»[1705].

В заключительный период Великой Отечественной войны в советской политике возобновился изоляционизм. С одной стороны, пропаганда говорила об ожидавшемся росте патриотизма и национального самосознания после Великой Отечественной войны, причем более сильном, чем это произошло после Отечественной войны 1812 г.[1706] С другой стороны, советское руководство опасалось, что если из Европы «декабристы несли прогрессивные идеи», то теперь «просачивается реакция, капиталистическая идеология». Поэтому была поставлена задача отслеживать, «какое впечатление остается у солдата и офицера от пребывания в иностранном государстве», и своевременно реагировать на настроения военнослужащих, прибывших из освобожденных стран Европы домой[1707]. Действительно, попав в Западную Европу, советский солдат убедился, что об уровне жизни в европейских странах советская пропаганда говорила неправду[1708]. Например, в 69-й стрелковой дивизии 65-й армии капитан Б. (в докладной записке ПУР особо подчеркивалось, что он выполнял обязанности «агитатора») «стал ярым поклонником всего немецкого»[1709]. Характерно, что и германская пропаганда в конце войны отмечала как положительный для интересов рейха факт, что «русский народ получил возможность узнать, что представляет собой Западная Европа»[1710].

Поэтому в СССР, а также в подразделениях Красной армии, расквартированных за рубежом, была развернута борьба с «низкопоклонством»[1711]. В том числе не допускалось распространение германофильских и других «прозападных» взглядов в науке[1712]. Под предлогом борьбы с «космополитизмом» – «идеологией, чуждой трудящимся»[1713], – после войны в СССР была развернута борьба с положительным образом стран-союзников, который во время войны активно создавался самой советской пропагандой[1714]. Несомненно, эта политика касалась и западных территорий Советского Союза – особенно Прибалтики, где во время оккупации возникли сильные «прозападные» настроения, связанные с ожиданием помощи от Великобритании, США, Швеции и Финляндии.