Нацистская оккупация и национальный вопрос

Укрепление положения религии в СССР было связано и с прекращением деятельности «Союза воинствующих безбожников» (СВБ). Как уже говорилось, эта организация фактически свернула деятельность уже в первый период войны. К концу войны деятельность бывших функционеров СВБ, которые пытались продолжать антирелигиозные акции, была подвергнута жесткой критике[1910]. В начале 1947 г. дальнейшее существование СВБ было признано «нецелесообразным», и он был ликвидирован с передачей функций Всесоюзному обществу по распространению политических и научных знаний[1911].

В то же время, несмотря на укрепление положения религиозных структур в СССР, оно было дозированным и находилось под жестким контролем властей. Как указывали советские идеологи, перемены в религиозной политике не означали, что «партия и советская власть меняют свое принципиальное отношение к религии и церкви», которое на основании «учения марксизма-ленинизма о религии как антинаучной идеологии остается незыблемым». Поэтому осуществлялось противодействие несанкционированному распространению религиозного влияния. В марте 1944 г. на совещании в УПиА Г.Ф. Александров сообщил, что в украинских газетах сотрудники его ведомства «обнаружили попов, архиереев, монахов, священников». Об этом «негативном факте» было «поставлено на вид» первому секретарю ЦК КП(б)У Н.С. Хрущеву. УПиА издало для партийных и советских органов директиву о борьбе «с теми церковниками, которые пытаются всячески расширить рамки своей деятельности»[1912].

27 сентября 1944 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «Об организации научно-просветительской пропаганды», которое предписывало «с целью преодоления пережитков бескультурья, суеверий и предрассудков» укрепить пропаганду, направленную на «материалистическое объяснение явлений природы»[1913]. По мнению В.Н. Якунина, это постановление явилось следствием возобновления антирелигиозных усилий[1914]. По мнению Т.А. Чумаченко, постановление не было антирелигиозным, так как руководство страны лишь хотело «подчеркнуть свою приверженность учению марксизма»[1915]. Очевидно, верны оба этих вывода. Хотя постановление не было направлено на усиление антирелигиозной пропаганды, она не была отброшена, а лишь замаскирована «научно-просветительской». Этот вывод подтверждается тем, что в тезисах УПиА ЦК ВКП(б), изданных в 1944 г., была признана необходимость «осторожного и вдумчивого подхода к делу антирелигиозной пропаганды» – в основном через распространение естественно-научных знаний. Были подвергнуты критике местные власти, которые чрезмерно увлеклись политической реабилитацией религии (вплоть до признания «благородного лица, репутации», «приукрашивания передовой роли» РПЦ и даже отрицания того, что «большевики являются безбожниками»). Таким образом, все перемены в религиозной политике СССР были сугубо утилитарными, что было подытожено в докладной записке УПиА, представленной на имя А.А. Жданова: «Церковь объединяет еще в своих рядах большие массы верующих, десятки миллионов людей. Для нас вовсе не безразлично, в каком направлении церковь будет на них влиять… использовать религиозные настроения верующих – в дружественном советской власти или во враждебном»[1916].

Поворот советского руководства в религиозной политике и заключение «конкордата» с РПЦ и другими конфессиями значительная часть населения СССР оценивала положительно. После опубликования в советской печати материалов о Поместном соборе РПЦ в феврале 1945 г. были отмечены такие высказывания: «Хорошо, что исчезает нетерпимое отношение к Богу»; «Теперь можно коммунистам беспрепятственно ходить в церковь, молиться Богу, крестить детей и венчаться». Среди студентов МГУ ходили слухи, что в университете будет создан факультет богословия. В то же время бытовали и отрицательные оценки происходящего: поддержка РПЦ расценивалась как некая хитрость со стороны государства, высказывались мнения, что правительство пошло навстречу Церкви под давлением Великобритании и США. Некоторые люди считали, что совершается ошибка, так как Церковь могла начать сама влиять на политику государства и оказывать чрезмерное воздействие на население. Часть граждан не понимала причин изменений в религиозной политике, считая их «провокацией», или высказывала надежду, что союз государства с Церковью заключен только на период войны. Бытовали и такие оригинальные суждения: «Церкви открыли потому, что они дают большой доход государству»[1917].

Таким образом, в заключительный период войны масштабность и вариативность германской религиозной политики были небольшими. Оккупационные власти не приняли значимых мер в этой сфере и не смогли вновь мобилизовать религиозные настроения населения оккупированной территории СССР в свою пользу. Эффективность германской политики, соответственно, была низкой.