Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Но если на ранних этапах творчества – «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Тарас Бульба» и другие малороссийские повести – еще сохраняется полнота и триумф телесного образа, то на следующем – от петербургских повестей к «Мертвым душам» и «Избранной переписке» – можно констатировать почти шизофренический распад телесного образа. Части тела, органы, ощущения даются в качестве отдельных «вещей». Появляются тела-фрагменты, тело словно опустошается, ибо уже не имеет власти над собой и теряет контроль единство собственного образа. Что же происходит? Начинается овнешнение частей тела и органов, или то, что можно назвать экстернализацией. Таков результат действия гоголевской практики негативного мимесиса, отрицающего, рассекающего, дробящего телесное целое. Чтобы извлечь орган или часть тела, необходимо найти место, которое он займет во внешнем пространстве/времени и обретет собственную «историю», независимую от прежнего телесного опыта. Так, сбежавший нос майора Ковалева получает статус надворного советника. Причем в повести нет никаких физиологических следствий потери носа, да и потерян ли он, раз никто не беспокоится о том, что реально случилось? Но в таком случае, раз нос – не нос, а лишь двойник («вор»), именно как двойник он вызывает беспокойство, ибо разрушает воображаемое целое и тем самым препятствует усилению эго-идентичности. Кража носа – это потеря телесной идентичности, почти как при «краже портрета». Действительно, ведь достаточно представить себе образ человека, у которого на том месте, где должен быть нос, нет ничего, что-то гладкое. Безобразное, безносое лицо фантастично и ужасно. Нос отрезанный, запеченный, превращенный и какой угодно нос, более не нос, а лишь симптом наметившегося распада личности[280]. Это, может быть, и «ужасно смешно». Юмору сопутствует нарастающая резонация бессмысленного, – именно так и видится гоголевский смех перед лицом абсурда и ничтожности происшествия.

Шкатулка Чичикова, например, – становится частью персонажа, важным органом жизни, его «душой», «мозгом», «домом» и чуть ли не «женой». Каскад вещных разъятий; экстернализация идет в двух направлениях: вещи становятся персонажами или занимают их место («люди-шинели», «люди-комоды», «люди-стихии»), а отдельные органы живых тел – вещами («брови-люди», «губы-люди», «носы-люди»)[281]. Это направления соответствующих планов замещения: совместное действие метафоры, истолкованной буквально, и метонимии). Экстернализация чувственных ощущений сопровождается анатомическими рассечениями целостных образов на все более малые объекты. Достаточно присмотреться к тому, как извлекается та или иная чувственная деталь, как сразу же становится ясным ее отношение к единому телесному образу. Ощущения объективируются, они теперь – вещи, не восприятия, требующие смысловой завершенности. Тела персонажей – тела метонимические, тела-реквизиты, инвентарные; как будто вокруг несуществующего центра собираются фрагменты, образуя кучи и собрания, ничего завершенного, все только прибавляется. Единственно устойчивая и повторяющаяся форма – ритмическое целое, ограниченное пределами короба/коробки или ларца. Ритмический повтор дает пластический образ телесного движения, я бы прибавил, – это движение мнится. Поэтому можно говорить о персонажах как своего рода коробах: в каждом из них собирается все, что может быть отнесено именно к отдельному персонажу (его внешней телесной форме).