Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Имеет ли отношение известная «болезнь» Гоголя к его произведениям? Насколько гоголевский литературный эксперимент может быть адекватно описан в клинике шизофрении? Стоит ли задаваться такими вопросами, ведь они придают патологический оттенок тому, что у Гоголя носит скорее игровой, свободный, сновидческий характер? Сформулируем несколько иначе: нет ли совмещения сновидного и реального в третьем, – в клинике шизофренического разлада («Записки сумасшедшего», например)? В этом отношении полезно обратиться к тем различиям, которые установил Фрейд между телесной динамикой шизофрении и сновидением (как переживанием). «При шизофрении можно наблюдать, особенно в поучительных начальных стадиях, определенные изменения языка, из которых некоторые заслуживают рассмотрения с определенной точки зрения. Способ выражения часто становится предметом особой заботливости, он становится “неестественным”, “манерным”. В фразах проявляется особая дезорганизация построения, благодаря которой они становятся непонятными, так что мы считаем речь больных нелепой. В содержании такой речи на первый план выдвигаются отношения к органам или иннервациям тела». И далее: «Шизофреническая речь здесь приобрела ипохондрическую черту – она стала языком органов»[286]. Это значит, что слова шизофреника физичны, или имеют свою физику, или наделены тем физическим действием, которому покорно подчиняется шизофреник, экспериментирующий с языком. Часто у Гоголя речь идет о сне, чьи границы размыты, и автор пытается воспользоваться этим, чтобы запутать и запугать читателя, расставить повсюду «обманки»: читатель не должен знать, действительно ли имело место происшествие, о котором рассказывается или нет[287]. В том же «Портрете» ключевой эпизод – «сверток с 1000 червонных» – подается с устанавливаемым на каждый момент сна чувством реальности; цепочка материнской регрессии: сон-во-сне. Герой движется через сны, в каждом из которых он просыпается, полагая, что наконец-то проснулся, но сон-кошмар продолжается с не меньшей, чем прежде активностью. И только чувство тяжести в руке от свертка-кучи золота удостоверяет героя, что этого количества реальности оказалось достаточно, чтобы проснуться в одном сне, но вовсе не избавиться от нового кошмара в другом.

«И видит он: это уже не сон; черты старика двинулись, и губы его стали вытягиваться к нему, как будто бы хотели его высосать… с воплем отчаянья отскочил он и проснулся. “Неужели и это был сон?”. С биющимся на-разрыв сердцем ощупал он руками вокруг себя. Да, он лежит на постели в таком точно положеньи, как заснул. Пред ним ширмы: свет месяца наполнял комнату. Сквозь щель в ширмах виден был портрет, закрытый как следует простынею – так, как он сам закрыл его. Итак, это был тоже сон! Но сжатая рука чувствует доныне, как будто бы в ней что-то было. Биение сердца было сильно, почти страшно; тягость в груди невыносимая. Он вперил глаза в щель и пристально глядел на простыню. И вот видит ясно, что простыня начинает раскрываться, как будто бы под ней барахтались руки и силились ее сбросить. “Господи, боже мой, что это!”, вскрикнул он, крестясь отчаянно, и проснулся. И это был также сон! Он вскочил с постели, полоумный, обеспамятевший, и уже не мог изъяснить, что это с ним делается: давленье ли кошмара или домового, бред ли горячки, или живое виденье»[288].