Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

«Садясь, Чичиков взглянул на стены и на висевшие на них картины. На картинах все были молодцы, все греческие полководцы, гравированные во весь рост: Маврокордато в красных панталонах и мундире, с очками на носу, Миаули, Канари. Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу. Между крепкими греками, неизвестно, каким образом и для чего, поместился Багратион, тощий, худенький, с маленькими знаменами и пушками внизу и в самых узеньких рамках. Потом опять следовала героиня греческая Бобелина, которой одна нога казалось больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные. Хозяин, будучи сам человек здоровый и крепкий, казалось, хотел, чтобы и комнату его украшали тоже люди крепкие и здоровые»[159].

В комнате Коробочки прекрасно передан диссонанс картин на стенах и часов с кукушкой, при звоне наполняющих ее змеиным шипением. Душа Коробочки – в этих «часах с кукушкой», а душа-кукушка тревожна, подозрительна, отсчитывает дни и часы будущей катастрофы Чичикова. Душа Ноздрева отражается в игре шарманки, заклинившейся на одной из фраз героического эпоса… Каждое лицо рассказа, да и любой предмет становится персонажем, когда ему передается сила в организации ближайшего пространства. Число главных персонажей в «Мертвых душах» колеблется вокруг все того же магического числа. Персонаж – хоть на время – центр универсального подобия для избранной кучи, – в нем находит выражение именно это 7(+/-2) числовое отношение. Главный герой «Мертвых душ» – одна из эманаций числа, настоящий как «черт из шкатулки». Правда, душа Чичикова более свободна, чем душа других персонажей, заземленных, прикованных к одному месту, одному единственному коробу. Хотя Гоголь не имел твердых научных познаний, тем не менее, обладал достаточно точной интуицией форм пространственности, которую использовал при конструировании литературного мира[160]. Древний образец: матрешка. Гоголь не знает иного телесного пространства, кроме матрешечного. Повсюду действенен и универсален принцип складчатости, или вложенности куклы в куклу и короба в короб. Невозможно представить себе ни одного короба без другого, в которого он вложен, а последнего – без следующего и т. п. Какую бы повесть или рассказ, просто неоконченный набросок Гоголя ни взять, везде пространственные особенности повествования будут переданы игрой короба-в-коробе. Всегда может быть найден такой короб, который вместит в себя предшествующее и будущее время рассказа. Без вводимых коробом границ нет и пространственного чувства. Но короб/коробка – не тело и не замещает телесный образ.