Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Расположение отделений шкатулки симптоматично, каждое из них обозначает жизненно важную функцию: есть место для тела («мыльница», причем она находится в центре, рядом «бритвы»), для письма (все письменные принадлежности), для объявлений и сообщений, памяток и напоминаний (билеты разного рода) и, наконец, потайной ящик для денег, который скрыт от чужих глаз. Каскад коробок и коробочек, одна в другой. Как тут не вспомнить о Кощее Бессмертном, чья смерть сокрыта в сундуке на дне морском или на высоком дубе, в яйце, в той иголке, которую стоит лишь преломить и чары зла спадут. Шкатулка – и вещь, и символ, и схема воображения, ограничивающая пространственный опыт. Основные события поэмы происходят внутри замкнутой протяженности (похожей на трехмерную), повторяющей план шкатулки. Единство места, времени и действия – и все в пределах этой удивительной шкатулки. Редко, когда Гоголь отваживался описывать более просторные закрытые пространства: залы, вестибюли, переходы.

Страх не перед внешним, а скорее перед чужим («чертовским») пространством. Возможно, но не это главное. Шкатулка не только план, но и маленький театр[156]. По мнению В. В. Розанова, чудной мир Гоголя как малое-в-малом: «С мастерством Фидия Гоголь изваял насекомых маленького городка в маленькую историческую эпоху: и эти крошечные бронзовые фигурки, которые могут все уместиться на ладони руки, – их рассматривают и всегда будут рассматривать с удивлением и завидованием более слабые мастера более громоздких созданий»[157]. Вполне точно определена дистанция – «на ладони руки»: близость, «подручность» кукольного образа и автора, вдохнувшего в него жизнь. Увеличение малого до тех размеров, когда они будут видимы, но не настолько, чтобы утратить кукольность (основное миметическое качество неподвижного). Сказано же ведь, и давно: не люди, а куклы. И как в старом вертепе, сцена делится на раскрашенный, неопределенный задник (иногда неосвещенный), и передний план, на котором теснится куча вещей. Привычны стены с картинами, покрытыми маслом, литографиями или гравюром, изображающими жанровые и батальные сценки, животных, птиц, мифических полководцев; между вещами, настенными отображениями и персонажами, явно магические отношения. Все исчислимые кучи организуют ближайшее пространство, закрытое, тесное и сжатое. Овеществленная душа закупорена, она «душа мертвая», душа-короб. История души Плюшкина отражается в когда-то героическом, но теперь распавшемся и мертвом пространстве:

«По стенам навешано было весьма тесно и бестолково несколько картин, длинный, пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами, кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими конями, без стекла, вставленный в раму красного дерева с тоненькими бронзовыми полосками и бронзовыми же кружками по углам. В ряд с ними занимала полстены огромная почерневшая картина, написанная маслеными красками, изображавшая цветы, фрукты, разрезанный арбуз, кабанью морду и висевшую вниз головой утку»[158].

В другом месте находим «душу» Собакевича, которая отождествляет себя с целой галереей кукол-портретов… греческих военачальников и среди них почему-то Багратион, единственный след событий Отечественной войны 1812 года: