Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Движение в реальном времени-пространстве (известная страсть Гоголя к перемене мест) и писательство могут быть соединены в едином образе: образе петляющей дороги. Письмо географично, письмо вне логики и необходимости, оно ищет подобий, но избыточность подобий – игра черта; надо учиться избегать чертовщины. Письмо – разветвление, переход одного следа в другой, третий и далее, движение безостановочное, оно – само-по-себе, и покуда движется, всегда случайно, конечный пункт не может быть назван… Найти последнее подобие, значит заставить все вещи перечня-описания исчезнуть в одной из них. Есть серии подобий собакевичей, маниловых, коробочек или плюшкиных. Замечание Погодина справедливо: «…в первом томе содержание поэмы не двигается вперед; ‹…› Гоголь выстроил длинный коридор, по которому ведет своего читателя вместе с Чичиковым и, отворяя двери направо и налево, показывает сидящего в каждой комнате урода»[181]. Действительно, это всегда движение вдоль, – так движется гоголевское письмо; и его путь, как бы он ни был искривлен, запутан и вел в тупик, – остается естественным и необходимым. Дорога же – это состояние пути, а точнее, труд; действие отраженной от письма тени в структуре сюжета. Важно понять, что петлять можно лишь по земной поверхности: всякое препятствие преодолимо, но обходным путем. Отсюда формула: постоянство в применении обходных маневров ведет к идее стратегического тупика (пример: попытки Чичикова продолжить путь во втором томе «Мертвых душ»). Другие, основные виды гоголевских пространств – короба/коробки и сферы/атмосферы – представимы с точки зрения движения, которое в них актуализуется. Чего не скажешь о промежуточном пространстве, которое не является ни уходящим вверх, ни падающим вниз, а разветляющим путь по земным поверхностям, оно держится ближе к линии горизонта. Ведущая оппозиция: степь («дикая, действенная природа», чистое пространство, без препятствий) – город («загроможденное, полное препятствий и преград пространство»). Конечно, дорога для Гоголя не имеет значения в том смысле, в каком мы можем говорить о расстоянии от одного пункта до другого. Важно быть в дороге, осуществлять письмо тем движением, которое открывает дорога: «Путешествие и дорога мне помогали доселе лучше всяких средств и лечений, а потому весь этот год я осуждаю себя на странствие. Летом объеду всю Германию, заеду в Англию, которой не знаю, и в Голландию, которой тоже не видел. Осенью объеду Италию, в зиму берега Средиземного моря, Сирию, Грецию, Иерусалим и чрез Константинополь, если благословит Бог, в Россию, что долженствует быть весной грядущего, 1847 года. В продолжение путешествия я устроюсь так, чтобы в дороге писать…»[182]. Вот почему, как мне кажется, не совсем прав О. Мандельштам, когда полагает, что отличие путешествий Палласа и Гоголя в скоростном режиме: одно медленное, очень медленное движение, другое быстрое, очень быстрое; как будто «гоголевские кони» способны нести бричку Чичикова чуть ли не со скоростью света. Путешествовать для Гоголя – не значит осуществлять реальное движение в географически определенном пространстве, оно может быть и чисто воображаемым, виртуальным. Пере-читывание и пере-писывание как и движение в чаще всего письме, – не реальное путешествие[183]. Гоголь-путешественник для своих воображаемых поездок использует ритм письма.

Загадочны поездки Гоголя за границу. Казалось бы, его письма должны выполнять функцию оповещения о том, куда, где, как быстро и с какой целью он движется. Но никто не знал точно, где он, и там ли, действительно, где находится… Гоголь пишет матери, что он за границей, потом пишет еще письмо «из-за границы» и сообщает затем о том, что возвращается из поездки, хотя сам все это время оставался на одном месте… в Москве[184]. Что значит «остается на одном месте»? Это и значит, что для Гоголя поездка или путешествие не должны попасть под контролем стороннего наблюдателя, тот не должен знать, что за путешествие планируется, куда, с кем и когда состоится. А если Гоголь действительно путешествовал, то где он был, и был ли он там, о чем сохранил красочный рассказ, – может быть, и нет; был ли в ином месте или вообще нигде не был? Чертовщина? Несомненно. И вот два момента: исчезать (прятаться, растворяться, таиться, а это и значит жить) или являться (быть обнаруженным, замеченным, захваченным, быть мертвым, – не жить). Движение в открытых дорожных пространствах – это одно, а вот застывание в промежутках – другое, это уже исчезновение. Быть обнаруженным, быть видимым, быть под «ударом молнии», следовательно, окаменеть, предстать куклой. Явление и есть вид законченного подобия, а вот исчезновение – вид несовершенного, неоконченного, разрывного движения, исключающего всякое подобие.

Еще раз о том, какую же роль играет в миросозерцании Гоголя идея бегства? Ранее Белый попытался найти ответ на этот вопрос: