Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

«…царство астрала у Гоголя есть царство Вия, свиных страшных харь, “красных свиток”, глазами блистающих ведьмочек, “виев”; прекрасная, жуткая, дикая фантасмагория “Миргорода”, “вечеров” – физиология шелеста, хаоса воев астрального мира; а “Я”, в это царство попавшее, переживает себя в одном жесте: бежать, бежать, – вырваться прочь; быт фантастики Гоголя – быт совершенно реальный; астрал для него – заколдованное, преисполненное наваждений и ужаса место, куда невзначай казака занесли заплясавшие ноги; казак это “Я”; а жест героев у Гоголя (жест Подколесина, Чичикова, Хлестакова, бурсацкого парня Хомы) всюду тот же; куда же, куда хочет Гоголь сбежать от работы над страшным астралом (когда остается один только путь: сквозь астрал, – в царство духа)? Сперва бежать в душу, которой в недавнем значении слова уже нет (там лишь кантовский холод пустот); и реакция на наваждение, или бегство Гоголя от жизни в теле приводит его назад в душу; но это – пустое пространство: холодное; холодно Гоголю; то ощущение холода переживает физически он; сознавая, что “Я” его дух, он его, убегая от чудищ астрала, пытается спрятать в душе, или в пространстве уже опустевшем, откуда телесная жизнь, созерцаемая в отдалении искусственном и нарочитом, рисует ужасно-реальные шаржи свои»[185].

В ранних повестях Гоголя – испуги и перепуги; в поздних и поэме «Мертвые души» – все более нарастающий ужас. Белый наблюдает раскол душевного аппарата Гоголя, утрату «я», единства личности – синтеза души-тела-духа. Прежде всего, страх перед всем телесным, астральный аспект плоти совращающей и разлагающейся, «мертвой» – но откуда он? Страх же нарастает по мере того, как Гоголь начинает понимать то, что видит, и что этим увиденным миром «гротескных масок и чудовищ» нельзя управлять без духовной силы, которую где-то надо заимствовать, но где и у кого? Сила эта идет от страха, которым охвачена душа; переход от страха-испуга к страху-ужасу (как экзистенциальной основе бытия). Если испуг проходит, хотя он и может быть сильным, даже убийственным («слабое сердце» Хомы Брута), то потому, что объект страха исчезает в то же мгновение как бы появляется. Испуг мгновенен, – это сколок, острие разорванного времени, именно оно поражает жертву. Во всяком случае, точно известно, что испуг имеет причину в том, что пугает. Стоит только выдержать удар, отвести острие, сбросить мороку чудного, и все эти туманы, ауры и туманности заколдованного мира уйдут, – ты свободен. Испуг может пройти, но чувство ужаса, хоть раз испытанное, не проходит. И бегут не от испуга и перепугов, а от ужаса, от преследующего страха. Сначала все, что привиделось, казалось Гоголю лишь экзотикой и юмором малороссийского быта, и свою авторскую роль он определял чисто этнографически, но позднее, когда его литература приобретает вполне оригинальные черты, а сам он вступает на путь писателя-проповедника, общественного деятеля и «национального гения», – все разом меняется.

4. Признаки анаморфоскопии