Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

«Бричка между тем поворачивала в более пустынные улицы; скоро потянулись одни длинные, деревянные за боры, предвещавшие конец города. Вот уже и мостовая кончилась, и шлагбаум, и город назади, и ничего нет, и опять в дороге. И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, (1) станционные смотрители, (2) колодцы, (3) обозы, (4) серые деревни с самоварами, (5) ба бами и (6) бойким бородатым хозяином, бегущим из постоя лого двора с овсом в руке, (7) пешеход в протертых лаптях, плетущийся за 800 верст, городишки, выстроенные живьем, с (1) деревянными лавчонками, (2) мучными бочками, (3) лаптями, (4) калачами и прочей мелюзгой, (5) рябые шлагбаумы, (6) чинимые мосты, (7) поля неоглядные и по ту сторону, и по другую, (1) помещичьи рыдваны, (2) солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, (3) зеленые, желтые и свежо-разрытые черные полосы, мелькающие по степям, (4) затянутая вдали песня, (5) сосновые верхушки в тумане, (6) пропадающий далече колокольный звон, (7) вороны как мухи и (8) горизонт без конца…»[186]

«Проснулся: пять станций убежало назад, (1) луна, (2) неведомый город, (3) церкви со старин ными деревянными куполами и чернеющими остроконечьями, (4) темные бревенчатые и (5) белые каменные дома. Сияние месяца там и там: будто (1) белые полотняные платки развешались по (2) стенам, по (3) мостовой, по (4) улицам; (5) ко сяками пересекают их черные, как уголь, тени; подобно (6) сверкающему металлу блистают вкось озаренные деревянные крыши, и нигде ни души – всё спит. Один-одинёшенек, разве где-нибудь в окошке брезжит огонек; мещанин ли городской тачает свою пару сапогов, пекарь ли возится в печурке – что до них? А ночь! небесные силы! какая ночь совершается в вышине! А воздух, а небо, далекое, высокое, там, в недоступной глубине своей так необъятно, звучно и ясно раскинувшееся!., но дышит свежо, в самые очи холодное ночное дыхание и убаюкивает тебя, и вот уже дремлешь и забываешься и храпишь, и ворочается сердито, почувствовав на себе тяжесть, бедный, притиснутый в углу сосед. Проснулся – и уже опять перед тобою поля и степи, нигде ничего – везде пустырь, всё открыто. Верста с цифрой летит тебе в очи, занимается утро; на побелевшем холодном небосклоне золотая бледная полоса; свежее и жестче становится ветер: покрепче в теплую шинель!., какой славный холод! какой чудный, вновь обнимающий тебя сон! Толчок – и опять проснулся. На вершине неба солнце; по легче! легче! слышишь голос, телега спускается с кручи: внизу плотина широкая и широкий ясный пруд, сияющий как медное дно перед солнцем; деревня, избы рассыпались на косогоре; как звезда блестит в стороне крест сельской церкви; болтовня мужиков и невыносимый аппетит в желудке… Боже! как ты хороша подчас, далекая, далекая дорога! Сколько раз как погибающий и тонущий я хватался за тебя, и ты всякий раз меня великодушно выносила и спасала! А сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез, сколько перечувствовалось дивных впечатлений!..»[187].

«Наконец, бричка, сделав порядочный скачок, опустилась, как будто в яму, в ворота гостиницы…»[188].

«С каким-то неопределенным чувством глядел он на дома, стены, забор и улицы, которые также со своей стороны, как будто подскакивая, медленно уходили назад…»[189].