Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Можно составить целый список того, чего нет, но что, возможно, должно было быть в мире Гоголя, но укажем на самое главное: в нем отсутствует движение. Все жесты, позы, перемещения, которыми якобы наделены персонажи, не более чем моторные фикции, они создают иллюзию подвижности ради достижения более глубокого эффекта, чувства покоя: все будто движется, но все недвижимо. Не движение, а передвижка кукол, их замещение-перемещение – то ли вокруг своей оси, то ли вдоль, то ли сменяя незаметно уже принятое направление. Автор-рассказчик – суфлер, духовидец, просто аниматор. Гоголь не в силах описать движение, даже если и пытается, он просто заворожен неподвижностью. Важно сохранить неподвижность как основу мирового бытия, конечно, при условии, чтобы мир приходил в движение, оставаясь на месте. Движение брички – это «движение-вдруг», – незнамо как, но бричка оказывается перед воротами то ли гостиницы, то ли усадьбы, то ли перед городским шлагбаумом. Она не движется, но движется фон, все эти декорации, тоже, кстати, неподвижные, хотя и искусно, почти живописно разрисованные, приводимые в движение скрытым механизмом театральной машины. Нет никакого «живого» телесного ощущения пространственных образов, чувство пространства неразвито. Еще одно обстоятельство, и, возможно, решающее. Все перечисленное выше – вид из окна брички/кареты ограничен, и поскольку то, что видимо, никак не соотносится с целым, а зависит только от направления взгляда, а тот, в свою очередь, от угла зрения и поворотов брички, то не приходится говорить о законченном образе видимого[190].

Удивительно, что Гоголь при всей страсти к движению (перемещению) совершенно был не способен представлять то, что можно назвать промежутками движения, то, что, собственно, и создает его правдоподобие. Так, Невский проспект описывается им с точки зрения допустимого движения (к вечеру темп прогуливающихся толп нарастает); высшая же быстрота – не движение: «Тротуар несся под ним, кареты со скачущими лошадьми казались недвижимы, мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял крышею вниз, будка валилась к нему навстречу, и алебарда часового вместе с золотыми словами вывески и нарисованными ножницами блестела, казалось, на самой реснице его глаз»[191]. Чрезвычайно характерная фраза, указывающая на то, что Гоголю, вероятно, была известна живописная техника анаморфных изображений, ведь он так точно следует ей, когда размещает изображаемое в скрученном виде по линии, обтекающей слезящийся глаз (слеза выполняет роль анаморфоскопа, восстанавливающего первоначальный реалистический образ предмета). Можно, конечно, пойти и дальше. Представить себе, что все имеющееся искажения пространственных образов в литературе Гоголя как раз и определяются его умением использовать анаморфные конструкции для передачи изображаемого. В таком случае анаморфные отображения лишь топологически корректируют некий уже данный пространственный эквивалент, и, собственно, его можно восстановить. Но мне все же представляется, что анаморфные отображения в литературе Гоголя как раз вызваны желанием найти форму для отображения движения, которая современной ему живописи была неизвестна. Ни пластика и скульптура, ни живописная техника еще не могли передать движение в той миметически чувственной полноте, в которой Гоголь нуждался при выражении глубоких каталептических состояний психики.

Видит Гоголь не то, что он должен был видеть, не природное окружение и «стихии», а только вещи и слова, и только их несопоставимость в общей картине, случайное соседство и создает эффект того, чему можно придать значение видеть. Видит небольшой кучей слов целый мир, являющий себя бесконечным и несоизмеримым с представляющим его словом. Иначе говоря, видение здесь предстает как заполнение короба/коробки фрагментами и деталями, «кусочками и остатками», между которыми нет иной связи, кроме ритмической. Движение передается неуловимым преобразованием одного предмета в другой, или настолько сильной зрительной деформацией, что прежнее состояние предмета вообще не опознается в новом его качестве. Каждый раз и загадочный и пугающий облик предмета, и он снова требует расшифровки и комментария[192].