Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Вероятно, если мы откажемся от однозначной интерпретации фрейдовского термина Unheimlich как жуткого и примем другие коннотации, то одним из его эквивалентов и будет чудное. Нет чудных предметов, но есть жуткие, «страшные истории», вещи, события, лица и звери. Жуткое обозначает то, что имеет пугающий вид, устрашает: «Вот жуть-то… прямо дух захватывает!». Есть в жути и элементы восторга; это может быть следствием риска, например, отважиться сделать «ставку в игре», чтобы испытать сладостное чувство жути. Жуть – это чувство, вызываемое необыкновенным по силе страхом, но существует оно только мгновение. Достаточно пройтись по словарям, чтобы убедиться, насколько слово жуть восходит к целому ряду значений связанных со страхом, ужасом, «сильным испугом», но мало сообщается с тем значением, которое придается в немецком языке слову Unheimlich: странное, незнакомое, неродное, неуютное, чудное, быть недома, ср. с русским «мне как-то не по себе…» и т. п.[203]. Неточности перевода носят иногда принципиальный характер, особенно, когда перевод вытесняет значение и смысл переводимого слова. С немецким термином Unheimlich произошло нечто подобное: его стали дружно переводить как русские жуть и жуткое, не принимая во внимание этимологическое различие (даже несовместимость). Фрейд посвятил много страниц эссе «Жуткое» этимологическим выяснениям значения слова Unheimlich.

Что же рождает чувство жути? Как мне представляется, переживание жути направленно, т. е. интенционально. Жуть (чувство, исходящее от странного, причудливого, неблизкого, чужого и т. п.) относится не к столько порядку переживания, а сколько к влечению (шоковое же, «внезапное» переживание опасности вторично, оно запаздывает по отношению к моменту воздействия). Нечто влечет к себе, мы готовы признать близким, «родным», желаемым и вместе с тем жутким. Фрейд обсуждает несколько версий происхождения жуткого. Помимо регрессивно-магических и анимистических верований, – например, переход от странных совпадений чисел, событий или «происшествий» к «навязчивому повторению» психопатического толка, – есть еще целый пласт явлений жуткого, которые определяются театрально-кукольной репрезентацией. Жуть, которая исходит от кукол, сродни страху перед оживающими мертвецами (порой куклам, как и «мертвецам», приписывается способность к проявлению высших витальных сил). Фрейд учитывает эту точку зрения: «…сомнение в одушевленности кажущегося живым существа, и наоборот: не одушевлена ли случайно безжизненная вещь…»[204]. Мастером жуткого объявляется романтик Э. Т. А. Гофман. Именно в «кукольных» повестях последнего соотношение живого и мертвого обрело свою диалектику. Однако заметим, что мертвое получает здесь совсем иное толкование. Теперь кукольное – не просто мертвое, и даже не мертвое вовсе, а механико-автоматическое, и только поэтому мертвое; пугает, бросает в дрожь и ужас от сознания того, что живое движение осуществляется куклой, выдающей себя за человеческое существо. Трудно понять, чего здесь больше: страха перед механическими устройствами, имитирующими поведение людей, или перед мертвым, «оживленным» легендарным искусством безумных механиков и оптиков XVIII века. Страх перед тем, что человеческое может быть замещено механическим, – вероятно, это и есть причина, вызывающая чувство жути. Игра в сокрытие истинной природы живого в автомате делает возможным возникновение чувства жуткого.