Навеселе. Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию

Культурные стратегии «предотвращения излишеств» применительно к употреблению спиртного столь же широко распространены, как и само спиртное. Повсюду в Древнем мире, от Шумера и Египта до Греции, Рима и Китая, описания возлияний, созданные средствами письменности или пиктографии, всегда изображают потребление алкоголя одновременно социальным и социально регулируемым. Хозяин греческого симпосия, например, определял не только моменты и порядок тостов, но и пропорцию вина и воды в подаваемых к столу напитках, разбавляя алкоголь сильнее или слабее по мере необходимости.

Социальное регулирование такого рода характерно и для многих современных культур. Люди племени тохоно-оодхам, живущего в пустыне Сонора, пьют самодельный алкогольный напиток из перебродившего сока кактуса, но «ни одна семья не может пить собственную брагу, иначе ее дом сгорит дотла, [хотя] может пить в чужих домах». Это табу фактически превращает употребление спиртного в общественное действие, следовательно, подпадающее под всеобщий контроль{487}. В традиционных грузинских домах глава стола (тамада) управляет потреблением алкоголя во многом так же, как руководитель древнекитайского пира или хозяин древнегреческого симпосия, выдерживая разумные паузы между тостами, а также имеет право положить конец застолью, когда становится ясно, что всем уже хватит{488}. В Японии некоторые ритуалы синтоизма требуют, чтобы участники находились в состоянии опьянения, но за степенью опьянения внимательно следит вся группа, и индивидов, слишком увлеченно предающихся подобным возлияниям, вежливо препровождают домой{489}.

Эта стратегия эффективна, поскольку в большинстве обществ и на протяжении большей части истории человечества потребление одурманивающих веществ, особенно алкоголя, было, по сути, социальным актом. В современных обществах, как правило, никто не пьет в одиночку. Опьянение является коллективным и жестко регулируется как официальными, так и неофициальными ритуалами. Дуайт Хит делает следующий вывод в межкультурном исследовании, посвященном использованию алкоголя: «Одинокое питие, часто считающееся важнейшим признаком проблемы с выпивкой, практически неизвестно в большинстве обществ»{490}. Если даже употребление психотропных веществ в одиночку имеет место, то вызывает массовое осуждение или подозрительное отношение. Так, антрополог Пол Дауи пишет о метисах, проживающих на перуанском высокогорье: «Питие – общественное действие и элемент практически любого социального собрания. Привычка пить в одиночку считается отклонением от нормы, и таких людей полагают несчастными или в худшем случае недружелюбными или „холодными“ (seco)»{491}. В Океании «"пить каву в одиночестве" – идиома, обозначающая колдовство»: любой, кто пьет без компании, замышляет недоброе{492}. Даже в Соединенных Штатах, стране с самой, пожалуй, индивидуалистской и разобщенной культурой потребления алкоголя в мире, привычка пить в одиночестве считается позорной. Неслучайно хит 1985 г. «Я пью один» рассказывает о сорвавшемся с катушек алкоголике-одиночке, цепляющемся за крепкое спиртное, а его автором является Джордж Торогуд, певец, подаривший нам шлягер «Плохого до мозга костей».

В этом отношении показательно, что кава, идеально встроенная в общественную жизнь культур, для которых это растение – традиционный психотроп, сравнительно недавно превратилась в опасный наркотик, являющийся предметом серьезных злоупотреблений, когда стала экспортироваться в другие регионы. Например, австралийские аборигены, не имеющие традиции питья кавы, могут потреблять ее в количествах, почти в 50 раз бо́льших, чем культуры Тихоокеанского региона, где кава была изначально одомашнена. Это вызвало колоссальные личные и социальные проблемы. Исследователи объясняют такой перекос тем, что кава была вырвана из традиционного ритуального и социального контекста, что привело к исчезновению важных ограничений ее индивидуального потребления{493}.