Навеселе. Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию

Разумеется, потребность в экстатическом опыте и групповых узах выходит далеко за пределы делового мира. Замечание Ларри Харви о предназначении современного общества для «разделения людей, чтобы им что-то продавать», перекликается с едким утверждением писательницы Барбары Эренрайх, что миссионеры, которых направляли в Южную Африку, сознательно сосредоточивались на борьбе с традиционными танцами с тем, чтобы «ослабить братственные отношения между членами общины». Целью миссионеров было, по ее саркастическому наблюдению, «впустить свежее, бодрящее дыхание здоровой индивидуалистической конкуренции»{415}. Как мы отмечали, многие ученые, занимающиеся ритуалом и религией, подчеркивают роль «техник экстаза» (Мирча Элиаде) в объединении индивидов или описывают групповой танец как «биотехнологию формирования группы» (Робин Данбар). Как указывает Эренрайх, танцующая группа – одна из древнейших сцен, главным участником которой является человек, в доисторическом искусстве всего мира, что удивительно, если учесть тот факт, что экстатический танец – просто бессмысленная трата энергии по сравнению с такими практическими и жизненно важными занятиями, как охота, собирательство, приготовление пищи или изготовление одежды{416}. Для того чтобы так долго оставаться универсальной и фундаментальной человеческой практикой, он должен окупаться с точки зрения эволюции.

Отчасти подобная эволюционная выгода связана с психическим здоровьем, имеющейся у нас потребностью «отдохнуть от себя», о которой мы поговорим в следующем разделе. Очевидно, однако, что важная функция «танцев на улице» – это создание групповой идентичности, столь же важной, как вода и пища, для нашего сверхсоциального и уязвимого биологического вида. Как отметил психолог Джонатан Хайдт и его коллеги, синхронность и ритмичность групповых движений укрепляют чувство принадлежности к «коллективному разуму», в котором мы, странные приматы, стали отчаянно нуждаться. Жажда экстатического опыта возникла и сохранилась, поскольку была для людей адаптивной: танцевавшие вместе работали и сражались тоже вместе, учились доверять другим и не обманывать чужое доверие{417}. Действительно, в промышленно развитых странах современные институции и требования закона по большей части заменили религиозный ритуал и экстатические узы как культурные технологии обеспечения кооперации. Однако это относительно недавнее изменение не способно мгновенно вычеркнуть настолько глубокое, фундаментальное стремление из нашей системы мотивации. Люди голосуют и платят налоги, но по-прежнему хотят танцевать.

Нужно ли нам быть пьяными, чтобы танцевать? Классические труды по антропологии ритуала и религии обычно не придают должного значения химическому одурманиванию. Например, Эмиль Дюргкейм в своем знаменитом описании коллективной приподнятости открывает список действий, ведущих к экстатическому переживанию, с «криков, песен, музыки, хаотических движений и танцев». Лишь в конце он все же добавляет «поиск средств, повышающих уровень жизненной энергии и т. д.»{418}. Это на удивление робкая и туманная отсылка, предположительно к алкоголю и другим интоксикантам. В своем эпохальном (и колоссальном) труде «Роль ритуала и религии в создании человечества» (Ritual and Religion in the Making of Humanity) Рой Раппапорт лишь несколько раз вскользь упоминает «употребление наркотиков», обычно в конце длинного списка других, по-видимому, более важных признаков ритуала, таких как «замедленный… темп, унисон, плотность символических, знаковых и индексальных представлений, загрузка органов чувств, странности происходящего… или боль»{419}. Примечательное нежелание антропологов и историков религии обратить внимание на употребление опьяняющих веществ мешает оценить его важность для группового экстаза. В этом отношении было бы полезно изучить современные сборища с целью разделить относительную меру влияния различных методов, тем более исследователям трудно получить разрешение на то, чтобы напоить испытуемых допьяна в лаборатории или хорошенько загрузить их ЛСД.