Навеселе. Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию

Другой красноречивый поборник пьяного экстатического единения со Вселенной – китайский поэт Лю Лин (221–300 гг. до н. э.). Лю имел дурную славу пропойцы, который плевать хотел на умеренность в любых видах. Говорят, во время одного из запоев он предстал обнаженным в выходящих на улицу окнах своей комнаты, навлекая на себя упреки прохожих, и будто бы кричал им: «Я небо и землю почитаю для себя за крышу и стены, а дом да комнаты – за исподнее свое. Пристало ли господам заглядывать ко мне в подштанники?»[35],{426} Он разработал эту тему в своем знаменитом стихотворении «Во славу силы вина»:

Жил когда-то великий муж.

Для него небо и земля вмещались в один день,

Бесчисленные эпохи пролетали как мгновение.

Солнце и Луна служили ему дверью и окном…

Счастье его было беспредельно.

В иное время он бывал пьян,

А в другое трезвел.

Он вслушивался так прилежно, что не мог различить звук грома,

Всматривался так пристально, что не мог разглядеть громаду горы Тай.

Не замечал он ни стужи, ни зноя, терзающих его кожу,

Не чувствовал ни тени интереса или желания.

Он смотрел себе под ноги на изобилие бесчисленных вещей,

Подобное ряске, колышущейся на реках Дзянь и Хан{427}.

По наблюдению Майкла Ина, у древнекитайских поэтов и писателей вино, употребляемое в подобном избытке, является «священным напитком, дарующим бессмертие и святость тому, кто пьет его», уничтожая оковы индивидуального «я» и делая возможным единение со Вселенной в целом{428}.

Нам незачем разделять эти утонченные метафизические устремления, чтобы понять секрет притягательности экстатического опьянения. Потребность в экстазе, как и желание играть, является для человека базовой, и представляется, что есть она и у других биологических видов. Многие животные играют, и имеются наблюдения за большим числом животных, буквально помешанных на наркотиках, – от дельфинов, кайфующих от токсина рыбы-фугу, до лемуров, одурманивающихся ядовитыми сороконожками{429}. Психотропные вещества используются в животном мире повсеместно, что привело психолога Рональда Сигела к утверждению: опьянение – четвертый мотиватор после пищи, секса и сна{430}.

Однако люди нуждаются в экстазе больше любых других животных. Мы подвержены болезни, которую, насколько нам известно, не разделяем ни с одним другим видом, – самосознанию. Размышляя о сизифовом характере человеческого существования, Альбер Камю однажды заметил: «Если бы в животном мире я был кошкой, эта жизнь имела бы смысл или, скорее, эта проблема не возникла бы, поскольку я принадлежал бы этому миру. Я был бы самим этим миром, которому сейчас противопоставлен всей своей осознанностью»{431}. Одна из главных функций алкоголя и других одурманивающих веществ – хотя бы временно уничтожить то, что социальный психолог Марк Лири назвал «проклятием самости», нашего целеустремленного, подверженного тревожности внутреннего комментатора, вечно препятствующего способности просто быть и радоваться миру. «Если бы в человеческую самость была встроена кнопка отключения звука или выключатель, – пишет Лири, – "я" не становилось бы препятствием для счастья, как это часто бывает»{432}. Человеческая самость не предусматривает кнопки отключения звука, именно поэтому мы и тянемся за бутылкой или косяком. «Сегодня мы намного больше тратим на выпивку и курение, чем на образование», – замечает Олдос Хаксли, поскольку «настоятельная потребность бежать от самости и своего окружения постоянно присутствует практически в каждом»{433}. Эта потребность находит выход в духовных практиках, таких как молитва, медитация или йога, а также в нашем стремлении напиваться и получать кайф.