Нейробиология здравого смысла. Правила выживания и процветания в мире, полном неопределенностей

Мне было достаточно этой информации. Но могла ли я отвести маму на такую усиливающую иммунитет терапию? Тогда испытания на людях не проводились. Но зачем получать разрешение, если на первый взгляд такой эксперимент не представляет риска? Тем более мама продолжала традиционное лечение, так что с медицинской точки зрения никаких нарушений не было. Маме прописали ежедневные уколы филграстима, которые назначают пациентам с серьезным ослаблением иммунной системы на курсе химиотерапии. Это лекарство способствует выработке лейкоцитов, или белых кровяных клеток, – настоящих солдат, борющихся с инфекциями. Ежедневные уколы были весьма болезненными и довольно дорогими. Могла ли я усилить эффективность этого лекарства, воспользовавшись догадками русского ученого? Или исследованиями онкологов, которые проводили опыты на мышах в этом же здании? Я вкратце рассказала лечащему врачу о своей идее и побежала в аптеку за лимонными леденцами. Все, что мне было нужно, – это явный сенсорный опыт, и этот трюк могли совершить вкусовые ощущения (по крайней мере, такой была моя задумка). Я знала, что в прошлом мама обычно не покупала лимонные леденцы, так что этот опыт мог стать уникальным и в некоторой степени оригинальным и должен был легко соотноситься с одновременным изменением в иммунной системе.

На следующий день примерно за минуту до инъекции филграстима я дала маме лимонный леденец. Ее иммунные клетки активировались под действием лекарства, и процесс сопровождался ощущением горьковатого вкуса. На следующий день она повторила эту комбинацию: лимонный леденец – филграстим. Начиная с третьего дня она держала леденец за щекой не только во время утреннего укола филграстима, но и в полдень. Я надеялась вдвое повысить эффективность инъекции филграстима с помощью воображаемой дозы. Конечно, это могло быть совпадением, но доктора с воодушевлением сообщали, что количество лейкоцитов с началом обусловливания начало повышаться. Не знаю, кем считала меня моя мама – безумцем или гением, но благодаря лимонным леденцам мы получили положительный опыт и искру надежды в обстановке страха и неопределенности.

Хотя количество белых клеток росло, их все же не хватало для борьбы с опухолями. Несколько месяцев спустя после того, как мама перенесла тяжелую операцию по пересадке стволовых клеток, ее иммунная система перестала работать. В августе 1996 года, вернувшись из Виргинии, я отвезла ее в ту же больницу, где ей делали пересадку. Мама сумела продержаться до моего приезда, и я всегда буду ей за это благодарна, но после мужественной борьбы ее иммунная система не выдержала. Как я писала в своей книге «Выходя из депрессии» (Lifting Depression),

потеря мамы пошатнула мой мир, в одно мгновение изменив все мои жизненные контингенции[347]

.

Хотя поначалу казалось, что надежда есть, мой персональный психонейроиммунологический эксперимент провалился. Однако ученый во мне знал, что связь между нервной и иммунной системами – это шаг на пути к удивительному прогрессу в медицине. И даже двадцать лет спустя прогресс идет очень медленно, поскольку этот подход медики воспринимают как слишком далекий от основных направлений, тогда как традиционные методы лечения принимаются с энтузиазмом. Можно с уверенностью сказать, что «терапия лимонных леденцов» не прижилась в основных направлениях лечения онкозаболеваний. Возникла ситуация, сходная с поведенческими подходами к лечению психических заболеваний. Мы комфортнее чувствуем себя, если принимаем таблетку или делаем укол. Контингенции принять таблетку – почувствовать себя лучше нейронные сети принимают гораздо легче, чем контингенции активировать поведение – почувствовать себя лучше. Над подобным контингентным искажением в медицине нужно работать.