Нейробиология здравого смысла. Правила выживания и процветания в мире, полном неопределенностей

Однако объяснить появление болезни у крыс оказалось сложнее, чем реакцию у собак. Приход лаборанта и вид еды давали мозгу сенсорный сигнал, что приводило к выработке условного рефлекса, подготавливавшего животное к приему пищи. Вкус сладкой воды через вкусовые рецепторы и связанные с ними нервы поступал в мозг… но как это было связано с иммунным эффектом? В ходе эксперимента Адер и Коэн не нашли никаких формальных доказательств того, что нервная система связана с иммунитетом. Студенты-медики изучали в институте обе системы, но нигде не упоминалось об их взаимовлиянии. Но данные Адера и Коэна показывали, что такое влияние все-таки могло быть[343]. Как? Где? При каких обстоятельствах? Мы не говорим здесь об искажающих реальность мозговых пузырях, мы говорим о контингентных расчетах, которые не должны существовать между двумя якобы не взаимодействующими друг с другом системами.

Когда Адер и Коэн попытались представить свое интригующее открытие медицинскому сообществу, это стало настоящим вызовом. Клиницисты и исследователи, которые всегда рассматривали нервную и иммунную системы раздельно, восприняли новую информацию скорее как магию, а не науку. Дело шло к тому, что открытие грозились отложить в дальний ящик. Однако Адер и Коэн упорно стояли на своем и официально призвали выделить работы по исследованию связи между нервной и иммунной системами в отдельную область медицины. Дополнительное исследование Дэвида Фелтена, который в это время тоже работал в Университете Рочестера, помогло прояснить механизм этого замечательного открытия. Он обнаружил нервные волокна, тянущиеся к различным органам, отвечающим за иммунитет, – селезенке, лимфоузлам и костному мозгу. Позднее удалось подтвердить, что нейрохимические вещества, которые управляли работой мозга, также воздействовали на иммунную систему. Фелтен сделал границу между мозгом и физической оболочкой более расплывчатой[344].

Со временем психонейроиммунология была признана и клиницистами, и учеными. Использование условного рефлекса для подавления иммунной системы, конечно, интересно, но для меня был важнее другой вопрос: как использовать эту информацию, чтобы активировать иммунную систему и заставить ее бороться с болезнью, от которой страдала мама? Не могли ли новые открытия привести к усилению

иммунитета, а не к его подавлению?

Я рассказала о своем интересе к иммунной обусловленности лечащему врачу мамы. К нашей всеобщей радости, именно в этой больнице занимались изучением этой темы. Команда врачей, лечившая ее в Университете Алабамы в Бирмингеме, ранее обнаружила, что запах камфары вместе с лекарственным препаратом усиливали рост белых клеток и увеличивали продолжительность жизни мыши с имплантированной опухолью. В странном мире условных иммунных контингенций камфара и связанные с ней ассоциации обретали медицинскую ценность. Когда камфару вводили без лекарства, она также усиливала иммунный ответ, как и при введении лекарственного препарата. Низкая стоимость, отсутствие побочных эффектов… Казалось, ученые что-то нащупали. Позднее выяснилось, что этот вопрос еще в начале XX века изучался русскими учеными, после того как Павлов получил Нобелевскую премию за опыты с собаками. Если исследование Павлова позволяло предположить, что нервная система влияет на способность к обучению и образованию условных связей с пищеварительной системой, то почему бы не перенести то же самое на иммунную систему? Первое русское исследование привело к удивительным результатам, выявившим нейроиммунные связи; однако эти волнующие открытия не произвели впечатления на научное сообщество[345].

Что именно делали русские ученые? В 1920-х годах Сергей Метальников решил выяснить, возможно ли повлиять на иммунную систему методами Павлова. Экспериментируя с морскими свинками, он нагревал их кожу, прежде чем инъецировать бактерии, которые активизировали иммунную систему для защиты от патогенных нарушителей. Затем, вновь нагревая их кожу, он вводил модифицированным и «чистым» свинкам смертельную дозу Vibrio cholera

– холерного вибриона. «Чистые» животные умерли через 8 часов, модифицированные прожили 36 часов, а некоторые выздоровели. Для них тепло действительно стало спасением[346].