Неоконченное путешествие Достоевского

В 1846 году Белинский писал М. В. Белинской: «…теперь читаю “Les Confessions” – не много книг в жизни действовали на меня так сильно, как эта» [Белинский 12: 315]. И действительно, влияние Руссо испытали русские писатели, представлявшие все части политического спектра: Карамзин, Чернышевский, Толстой, Достоевский и многие другие. Томас Барран показал сложное влияние француза на авторов конца XVIII – начала XIX веков и также предложил убедительную трактовку повести Н. М. Карамзина «Моя исповедь» (1802) как произведения, указывающего на глупость «тех, кто пытается найти или создать себя, подражая Руссо». В интерпретации Баррана эта повесть – «первое значительное произведение антиконфессиональной художественной прозы в классической русской литературе». Исследователь считает, что «Карамзин смог разделить наследие Руссо на две категории: произведения, написанные благожелательным гением, и труды, созданные измученным параноиком» [Ваггап 2002: 220–223]. Эта идея о «двух Руссо» или о «расколотом Руссо» сохранилась как в России, так и за ее пределами. В «Бесах» Достоевский тоже опирается на это представление. Качества, сближающие Степана Трофимовича с Жан-Жаком, – это, конечно, не те темные стороны, которые проявляются у Ставрогина. Более общее отношение Достоевского к пагубному влиянию идей Руссо – отношение, возможно, еще более недоброе, чем то, что можно вывести из пристального изучения Ставрогина как отдельно взятого персонажа, – выражается в изображении отношений отца и сына, воспитателя и ученика. Таким образом, Степан Трофимович и Ставрогин связаны друг с другом гораздо теснее, чем это может показаться читателю на первый взгляд.

Жизнь Степана Трофимовича очень похожа на жизнь Руссо. Этот источник образа Верховенского-старшего дает еще один ключ к представлениям писателя о французском просветителе. Присущее Достоевскому мастерство в экономном использовании художественных приемов приводит к тому, что присутствие Руссо ощущается, хотя и совершенно по-разному, в обеих частях сложного морального уравнения, представленного в романе (так же, как это происходит в истории) – ив либеральном «отце» с его биографией, и в загадочном, революционно настроенном, символическом «сыне» (или ученике) с его сложным отношением к жанру исповеди.

Я уже высказывала предположение, что ненаписанный роман Достоевского «Пьяненькие» в действительности может существовать в переработанном виде внутри «Преступления и наказания». Точно так же, как о «Пьяненьких», Достоевский размышлял о написании другого романа – «Отцы и дети». Разумеется, такой подзаголовок могла бы иметь каждая из трех последних книг его «пятикнижия», но по иронии судьбы больше всего его заслуживают «Бесы». Однако лишь после написания «Бесов», в 1874 году, Достоевский начал делать наброски для такого романа. Тем не менее именно «Бесы» с их страстной и разнообразной полемикой как с самим Тургеневым, так и с его «Отцами и детьми» (1861) трактуют данную тему, возможно, глубже, чем последующие два романа. Ирония еще больше усугубляется тем, что в «Бесах» очень мало настоящих биологических отцов: они практически отсутствуют. Под сомнение ставится даже то, что Петр Верховенский – сын Степана Трофимовича. И однако это произведение – самый «поколенческий» из романов Достоевского, в наибольшей степени наполненный странными «случайными семействами»[109]. Через идеи, которыми охвачены его персонажи, читатель соприкасается с противоречиями поколений. По мнению Мартинсен, этот выраженный в словах идейный конфликт настолько интенсивен, что границы между идеями как оружием и реальными событиями размываются: «В этой борьбе риторика каждого поколения служит не только оружием, но и полем битвы» [Martinsen 2003а: 116].

В «Бесах» персонажи в большей степени, чем в каком-либо другом произведении Достоевского, исполняют пророчество героя «Записок из подполья» (1864) о том, что люди настолько восприимчивы к идеям, что умудряются от них рождаться. Рукопись Подпольного человека обрывается именно на этой мысли: