Неоконченное путешествие Достоевского

Мы даже и человеками-то быть тяготимся, – человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками. Мы мертворожденные, да и рожда-емся-то давно уж не от живых отцов, и это нам все более и более нравится. Во вкус входим. Скоро выдумаем рождаться как-нибудь от идеи. Но довольно; не хочу я больше писать «из Подполья»…

Впрочем, здесь еще не кончаются «записки» этого парадокса-листа. Он не выдержал и продолжал далее. Но нам тоже кажется, что здесь можно и остановиться [Достоевский 5:179].

Заканчивая таким образом «Записки…», Достоевский дважды подчеркнул важность своего представления о том, что и люди, и литературные персонажи рождаются из идей. Выразив мысль, что люди могут создаваться идеями, парадоксалист резко заявляет: «…не хочу я больше писать „из Подполья“». «Издатель» либо не обращает внимания на эти его слова, либо предпочитает их игнорировать. В любом случае это позволяет издателю выделить или выдвинуть на первый план ту же идею. Во-первых, он прямо противоречит словам героя о том, что тот не желает писать, и сообщает своим читателям, что заметки «здесь еще не кончаются». Хотя Подпольный человек «не выдержал и продолжал далее», издателю показалось, что именно в этот момент, после мысли о людях, умудряющихся каким-то образом рождаться из идей, уместно завершить повествование. Именно в «Бесах» персонажи наиболее близки к «рождению от идей».

Наиболее поразительное сходство Степана Трофимовича с Руссо из «Исповеди» обнаруживается в некоторых простейших биографических подробностях. Рассказчик-хроникер дважды подчеркивает, что Степану Трофимовичу пятьдесят три года. Известно, что Достоевский нередко путал возраст своих персонажей. Прирост лет героев в его романах часто не совпадал с течением времени, и Верховенский-старший не исключение. Во вступительной главе говорится, что ему «пятьдесят три года» [Достоевский 10: 19]. Затем, когда начинается действие, Варвара Петровна, уговаривая Степана Трофимовича сделать предложение Даше, нетерпеливо восклицает: «Что значат ваши пятьдесят три года!» [Там же: 61]. Однако неясно, относится ли первое упоминание о возрасте к событиям, произошедшим за несколько лет до основного действия романа. Ясно, однако, то, что Достоевский мысленно дает своему герою пятьдесят три года независимо от течения времени. «Исповедь» Руссо начата в 1765 году – через пятьдесят три года после его рождения – и описывает пятьдесят три года его жизни.

Подобно Руссо в изгнании, Степан Трофимович подчеркивал собственную «гражданскую роль»: по словам хроникера, он имел склонность «к приятной мечте о красивой гражданской своей постановке. Он, например, чрезвычайно любил свое положение „гонимого“ и, так сказать, „ссыльного"» [Достоевский 10: 7]. Руссо, несмотря на настоящие неприятности в его жизни, связанные с политикой, пребывал в иллюзиях из-за все более обострявшейся мании преследования:

В бездне страданий, поглотившей меня, я чувствую наносимые мне удары, вижу орудие, которым их наносят, но не могу разглядеть, чья рука его направляет и каким образом пускает его в ход. <…> виновники моей гибели находят непостижимый способ сделать публику соучастницей своего заговора [Руссо 1961: 511].