Неоконченное путешествие Достоевского

Стремление действительно увидеть и показать другим – это не праздное занятие, если мы имеем дело с силами, создающими неразбериху. Замечательно, что состояние запутанности тоже является одной из самых остро ощущаемых реальностей, оно тоже имеет цвет, форму и характер, а зачастую оказывается еще и весьма комичным и обладает многими другими ценными признаками и значениями [James 1982:9].

К подобным широким обобщениям о палимпсестах и Джеймсовому «состоянию запутанности» неизбежно приходит и любой внимательный читатель «Сна смешного человека». Тем не менее этот рассказ – один из самых коротких у Достоевского – имеет множество источников.

Свифт, Руссо, По

Все было бы для всех, без мук и пота.Ни лжи, ни преступлений, ни измен;Ни пик, ни сабель, ни плугов, ни ружей.Сама природа бы давала всеВ роскошном преизбытке и питалаНевинный мой народ.Гонзало в «Буре» Шекспира[129]

В самом деле, какие возражения можно сделать писателю, который излагает одни только голые факты, имевшие место в таких отдаленных странах? <…> Я всячески старался избегать промахов, в которых так часто справедливо упрекают авторов путешествий. Кроме того, я… пишу беспристрастно, без предубеждений, без зложелательства… Я пишу с благороднейшей целью просветить и наставить человечество, над которым, не нарушая скромности, я вправе притязать на некоторое превосходство…

Гулливер в «Путешествиях Гулливера»[130]

Нелепые нравы жителей воображаемого острова, некоего «Греческого архипелага», находящегося на «другой земле» [Достоевский 25: 112], которые описывает нам «смешной человек», больше всего напоминают образ жизни гуигнгнмов – одухотворенных и при этом весьма разумных лошадей, которых представитель разлагающегося западного мира – Гулливер – так полюбил во время своего четвертого путешествия. Восторги героя Свифта явно предвосхищают чувства, испытываемые героем Достоевского среди островитян: «Для них разум не является, как для нас, инстанцией проблематической… он не осложнен, не затемнен и не обесцвечен страстью и интересом» [Свифт 1947: 563]. Когда гуигнгнмы умирают, «друзья и родственники покойного не выражают ни радости, ни горя… <…> умирающие гуигнгнмы торжественно прощаются со своими друзьями, словно отправляясь в далекую страну…» [Там же: 579, 580–581]. Гулливер глубоко впечатлен тем, что в языке гуигнгнмов нет слов, обозначающих такие понятия, как ложь, сомнение, мнение или зло. Глагол умереть означает «возвратиться к своей праматери» [Там же: 580]. Речь «смешного человека» – замкнутый рассказ-монолог – также напоминает Гулливера: к концу повествования герой Свифта тоже становится кем-то вроде безумного проповедника, однако, в отличие от всеохватных мыслей «смешного человека», его доктрина глубоко мизантропична. Побывав в идеальном, не затронутом деградацией обществе, Гулливер больше не может выносить человеческие слабости и даже сам человеческий род, в том числе своих соотечественников, – все то, что «смешной человек» охотно принимает после «возвращения».

Помимо прочего, видение «смешного человека» – это еще одна глава в истории восприятия Достоевским Руссо. Как я уже показала, Достоевский охотнее всего полемизировал с «Исповедью», перерабатывая и переделывая некоторые ключевые эпизоды этого текста – прежде всего рассказ Жан-Жака об украденной ленте, воспринятый Достоевским как сложное семантическое поле искаженного желания, с чем можно было экспериментировать[131]. Безусловно, «рамка» рассказа «Сон смешного человека» – это исповедь в буквальном смысле: рассказчик сознается в тайном преступлении, раскаивается и по ходу повествования ступает на новый путь[132].