Неоконченное путешествие Достоевского

Однако для того, чтобы обнаружить наиболее явное руссоистское влияние в «Сне…», нужно обратиться к творчеству Руссо как политического мыслителя и аналитика общественной жизни. Обитателей фантастического острова «смешного человека» можно считать двоюродными братьями гуигнгнмов, но они являются также братьями и сестрами «естественных людей», которых Руссо описывает в своем «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755). Естественные люди живут инстинктом, не затронутым страстями и подпитываемым чувством жалости. Их врожденная доброта, как и доброта тех, кого посетил в своем сне «смешной человек», отражает способность к состраданию. Руссо определяет присущее естественному человеку сострадание как инстинктивное человеческое стремление, способствующее «взаимному сохранению всего рода… <…> оно-то и занимает в естественном состоянии место законов, нравственности и добродетели, обладая тем преимуществом, что никто и не пытается ослушаться его кроткого голоса» [Руссо 1969:66–67][133]. На первый взгляд, это руссоистское понятие сострадания напоминает аналогичные идеи Достоевского, выраженные Мышкиным в «Идиоте». Но разница между двумя концепциями огромна, ибо чувство, о котором говорит Руссо, может существовать в мире без Бога, а то, которое входит в систему Достоевского, – не может.

Откликаясь в одном рассказе на два очень разных произведения – «Путешествия Гулливера» и «Рассуждение…», – писатель создает странный гибрид. Намерения Свифта сугубо сатиричны: хотя он и хотел бы, чтобы мы восхищались некоторыми аспектами цивилизации гуигнгнмов, он явно не желал бы, чтобы мы разделяли безумное отвращение Гулливера к людям в финале книги. Читатель может сочувствовать Гулливеру и понимать его прискорбное положение, но никто, разумеется, не ждет, что он переживет те психические изменения, которые явились результатом странствий этого героя. Чередующиеся читательские реакции сочувствия, отождествления и отторжения до определенной степени переносятся из книги Свифта в рассказ Достоевского, хотя вопрос о том, действительно ли автор убеждает читателей принять или отвергнуть точку зрения «смешного человека», и был основным моментом несогласия интерпретаторов.

Повествование Руссо, напротив, абсолютно серьезно. Более того, французский писатель утверждает, что предпочитает своих естественных людей разнообразию цивилизации. Как ни похожи инопланетяне «смешного человека» на этих естественных людей, все же ни герой, ни его создатель, похоже, не предпочитают их реальным людям. Полемика Достоевского с Руссо принимает здесь новую форму: в отличие от женевца, русский писатель отказывается идеализировать прошлое (возможно, несуществующее), хотя и выражает к нему любовь. Он может оценить его утраченную красоту, однако и писатель, и герой любят людей еще больше в их падшем (цивилизованном) состоянии. Эта парадоксальная, но благая любовь отсутствует в «Рассуждении» Руссо.

О фантастике «Сна» в контексте традиции русской фантастической литературы писалось много: ученые находили связи рассказа Достоевского с такими произведениями, как «Пиковая дама» А. С. Пушкина (1833), «Петербургские повести» Н. В. Гоголя (1842) и «Русские ночи» В. Ф. Одоевского (1844). Комментаторы Полного собрания сочинений и писем Достоевского указывают на эти источники, но предполагают, что подзаголовок «фантастический рассказ» имеет иное происхождение: он отражает интерес автора к Эдгару По [Достоевский 25: 397]. При этом подзаголовок связывает «Сон» и с другим рассказом, незадолго до того напечатанным Достоевским в «Дневнике писателя» 1876 года – «Кроткая», где фантастический элемент состоит в повествовательной форме, «стенографии ума» в духе Гюго. Фантастические качества «Сна», напротив, относятся к его теме и смыслу. Указывая на влияние По, комментаторы заостряют внимание на мрачном, как им кажется, характере произведения Достоевского. Они обращаются к предисловию, написанному Достоевским к трем новеллам По, печатавшимся в журнале «Время» в 1861 году: «Месмерическое откровение», «Черный кот» и «Повесть Скалистых гор» [Там же: 397–400]. И предисловие, и сами рассказы заслуживают более пристального прочтения, чем то, которое я могу предложить здесь. В центре внимания комментаторов собрания сочинений оказываются прежде всего жанровые и тематические соответствия между этими тремя рассказами и «Сном».