Ничего не говори. Северная Ирландия: Смута, закулисье, «голоса из могил»

Глава 14Решающее оружие, или Кто моргнет первым

Тюрьма «Брикстон» была мрачной громадиной, окруженной высокой кирпичной стеной. В XIX веке в течение некоторого времени в ней содержались женщины-преступницы, но, когда там вскоре после приговора, вынесенного в Винчестерском замке, появились Долорс и Мариан Прайс, оказалось, что, кроме них, во всей тюрьме женщин нет. Здесь царила слишком мужская и давящая атмосфера: тюрьма была переполнена, повсюду мужчины, расхаживающие по камерам, гуляющие в зонах отдыха в нижних рубашках и коричневых тюремных штанах или идущие в душ, перекинув полотенце через плечо. Долорс и Мариан находились в одиночных камерах, но и они выходили на полчаса в день размяться во дворе. Двигаясь в сопровождении конвоя вдоль бесконечных коридоров «Брикстона», они слышали множество комментариев, отпускаемых мужчинами – их товарищами по заключению. Ходили слухи, будто заключенные продавали места у окон, выходивших в тюремный двор, на то время, когда туда выпускали сестер. Долорс казалось, что «Брикстон» пропах мужчинами. Каждый дюйм этого места напоминал о них. Камеры были украшены фотоколлажами.

«Без вертухая нельзя было никуда выйти, он всегда был рядом», – позже вспоминала Долорс. Сестры получили номера: Долорс числилась как заключенный № 286185 – новое имя, которое ей дали на 20 лет. Однако ни одна из девушек не собиралась оставаться за решеткой в этом месте или где-то поблизости так долго. Ко времени появления в «Брикстоне» они уже перестали принимать пищу, отказываясь от всего, кроме воды. Некоторые осужденные члены подрывной группы тоже объявили кратковременную голодовку, но Долорс и Мариан намеревались продолжать ее до смерти, если так будет нужно. Хью Фини и Джерри Келли, которых поместили в другие тюрьмы, присоединились к ним. Их требование было простым: вернуть их в Северную Ирландию, где они будут отбывать тюремный срок как политические заключенные.

Избирая такую форму протеста, сестры Прайс следовали давней традиции ирландского сопротивления. Заглянем, например, в Средние века, когда голодовка использовалась ирландцами для выражения инакомыслия или несогласия. Она являлась значимым оружием пассивной агрессии. В пьесе У.Б. Йейтса[54] 1903 года об ирландском поэте XVII столетия, устроившем голодовку у ворот королевского дворца, об этом говорится так:

Есть старый, но глупый обычай – иначе о нем не сказать.

Если тебе причинили зло – начинай голодать.

Если тебя лишь подумали обижать – начинай голодать.

Упрямясь, дойдешь до последней черты, а дальше лишь умирать.

Люди, давайте все громко крикнем, что хватит уже голодать.

В 1920 году ирландский республиканский поэт и политик Теренс МакСвини[55], находясь в тюрьме «Брикстон» по обвинению в подстрекательстве к мятежу, требуя освободить его, отказывался принимать пищу в течение 74 дней. Британское правительство не выпустило его, и он умер.

Смерть МакСвини вызвала широкую международную реакцию. Его похоронили в форменной одежде ИРА; десятки тысяч молодых людей прошли у его гроба, чтобы выразить погибшему уважение, а еще больше народа вышло на митинги протеста по всему миру. Он стал красноречивым примером воплощения философии самопожертвования, которая способствовала появлению традиции ирландского республиканского мученичества. «Победит не тот, кто больше всех действует, а тот, кто больше других страдает», – говорил МакСвини. Когда кто-то умирает из-за голодовки, причиненный моральный вред может быть очень серьезным. И возможно, именно МакСвини, который в самом прямом смысле слова решил пожертвовать своей жизнью и объявил, что начнет принимать пищу только в том случае, если британцы удовлетворят его требование, переложил ответственность за то, жить ему или умереть, на плечи своих тюремщиков. Его гроб украшала надпись на гэльском языке: «Убит иностранцем в Брикстонской тюрьме».

Когда сестры Прайс перестали есть, тюремные надзиратели специально оставляли поднос с едой в камере, надеясь, что девушки поддадутся соблазну. Но те не притрагивались к пище. В конце концов, охранники вообще перестали приносить еду. Лишь добрая медсестра-полячка каждое утро ставила перед девушками кувшин с апельсиновым соком.

– Только воду, сестра, – говорила ей Долорс.

– Я все равно оставлю, – отвечала ей медсестра.