Никита Хрущев. Вождь вне системы

Маленков должен был поставить на голосование исключение Берии из партии, но смешался, запаниковал и, не дождавшись обсуждения, нажал на кнопку вызова Жукова, Москаленко и их людей[286]. Они ворвались из задней комнаты и арестовали уже поникшего и растерянного министра. Под покровом ночи его тайно увезли в бункер штаба Московского военного округа на набережной Максима Горького (сегодня Космодамианская), где круглосуточно охраняли, опасаясь, что он покончит с собой.

Дело Берии обсуждалось на особом пленуме ЦК со 2 по 7 июля. Маленков выступил первым, обвинив министра внутренних дел в злоупотреблении властью, слежке за коллегами, попытке проведения независимой внешней политики по каналам МВД, манипулировании процессами амнистии для личной выгоды и т. д. Он осмелился и на мягкую критику Сталина: «У нас накопились за многие годы значительные ненормальности… у нас годами не собирался пленум ЦК, у нас последние годы Политбюро перестало нормально функционировать как высший партийный орган в период между пленумами ЦК… Всякий член ЦК, какой бы пост он ни занимал, должен находиться под соответствующим партийным контролем. Деятельность любого из руководителей должна протекать под руководством ЦК партии»[287].

Молотов вменил Берии в вину стремление разжечь разногласия между народами СССР, а Хрущев пошел дальше в своей критике и самого министра, и сталинской системы. Из стенограммы июльского пленума ЦК КПСС:

Хрущев. Берия очень домогался поста министра внутренних дел. Вы, товарищи, каждый знаете, какой был вес этой «персоны» в партии. Довольно большой. Казалось бы, такому человеку надо дать участок работы самый острый. Является ли в настоящее время Министерство внутренних дел самым острым участком? По своим выводам я, может быть, встречу какие-нибудь замечания, но мне кажется, что МВД не является теперь таким участком… Почему я так думаю? Давайте… возьмем период последних 10 лет. Какие заговоры внутри нашей страны были открыты Министерством внутренних дел, Министерством госбезопасности? Было много липовых, дутых дел, а заговоров никаких.

Ворошилов. Правильно, никаких.

Хрущев. Давайте посмотрим дела 1937 года и после 1937 года, среди них также было много липовых дел.

Голос из Президиума. Больше половины липы, правильно.

Хрущев. Если поднять дела МВД и МГБ, как групповые, так и индивидуальные, и посмотреть их, то встретим там немало дутых дел. Возьмите дело «врачей-вредителей». Это позорное дело для нас. Мингрельское дело в Грузии — тоже липа. Можно назвать и другие подобные липовые дела.

У нас внутри страны действуют шпионы, диверсанты, террористы, агенты империалистических разведок, но у нас не было сколько-нибудь значительных групповых заговоров против советского строя, и их не могло быть, потому что мы имеем монолитность рядов партии, сплоченность нашего народа вокруг нашей партии.

Хрущев не обошелся и без своего конька — сельского хозяйства, сказав, что Берия работал, чтобы помешать решению проблем, связанных с этой областью. Это было немного не к месту, но вполне по-советски, по-сталински даже: возложить вину за проблемы с продовольствием страны на Берию-«провокатора».

Но не только: тема сельского хозяйства позволила Хрущеву откровенно привлечь внимание к плачевному состоянию этой отрасли и выразить свой взгляд на социализм. Его беспокоило влияние нехватки продуктов питания на международное положение СССР: «А если мы не решаем вопросов сельского хозяйства, когда в стране недостача мяса, молока и даже не хватает картофеля и капусты, то разве это-то сила? Это, товарищи, позор. Ведь нам могут сказать наши друзья: слушайте, дорогие товарищи, вы нас учите, как строить социализм, а вы у себя картофель выращивать не умеете, не можете обеспечить свой народ, капусты у вас в столице нет»[288].

Это был типичный, и вполне рациональный, подход Хрущева к международным отношениям. Его вера в советскую систему родилась из опыта, а не из теории, и он был убежден, что именно советские достижения, а не советские идеи, произведут впечатление на другие страны и заставят их подражать СССР. Берия тоже не был теоретиком, но, в отличие от Хрущева, в «советские достижения» вряд ли верил.

Обсуждение дела Берии на пленуме серьезно подорвало репутацию Сталина. Он еще не стал преступником и тираном, но уже был больным и отстраненным стариком. «К сожалению, мы не могли принять важных решений по сельскому хозяйству как в последний период жизни товарища Сталина, так и после его смерти, — объяснял Хрущев. — Потому что при постановке того или иного вопроса Берия сеял сомнения или часто при обсуждении добивался снятия вопроса с обсуждения. Мы все уважаем товарища Сталина. Но годы свое берут. В последнее время товарищ Сталин бумаг не читал, людей не принимал, потому что здоровье у него было слабое… И это обстоятельство ловко использовал прохвост Берия, очень ловко».