Никита Хрущев. Вождь вне системы

Среди сталинского окружения именно Берия хотел кардинально изменить систему. Он руководил разветвленной сетью сотрудников разведки за рубежом и лучше других понимал лимит идеологических форм советского существования. Он знал ситуацию на Западе; видел, как серьезно отставали наши наука и техника во многих областях. Он больше всех общался с ведущими физиками, математиками и инженерами СССР, ведь конструкторы Сергей Королев и Андрей Туполев и другие сидели в его «шарашках». Он был знаком со всеразрушающей перспективой водородной бомбы. Берию не интересовала идеология, поэтому и его план «перестройки» был таким стремительным и решительным — побыстрее выйти на просторы комфортабельного капитализма.

Бывший каратель из ГБ мог привести к замене социализма капитализмом еще в 1950-е. Не потому, что таковы были его идейные убеждения, а потому, что власть и популярность были самоцелью, для которой все средства хороши. Но как любил повторять историк Натан Эйдельман: «История не знает сослагательных наклонений». Бериевского капитализма не случилось, да и вряд ли могло случиться, еще и потому, что Берия, начав всерьез сталкиваться с несогласием коллег и сопротивлением аппарата, вернулся бы к использованию хорошо знакомых ему карательных методов руководства[283].

Хрущев отказа от социализма допустить не мог. В ноябре 1953 года Алексея Снегова, давнего его знакомого по Украине, проведшего в ГУЛАГе 16 лет, вызвали из Минлага в Коми АССР свидетельствовать против начальника госбезопасности. Снегов утверждал: «Берия систематически и сознательно истреблял честных партийных и советских людей… Самый злейший враг социализма извне и мечтать не мог о нанесении такого вреда Советскому Союзу. Фабрикуя множество провокационных дел (им же выдуманных) против честных людей из самых различных слоев населения и отраслей хозяйства, культуры и науки, он обманывал нагло ЦК, искусственно раздувая до фантастических размеров недовольство в стране, набивая тюрьмы и лагеря советскими людьми, партийными и беспартийными, многие из которых рождены, любовно и старательно выращены революцией и партией и кровно связаны с ними. Я хочу крикнуть Вам во весь голос: бессовестная ложь и клевета зарвавшихся авантюристов, будто в стране победившего социализма так много недовольных, а тем более врагов!»[284]

Сдавать «страну победившего социализма» не готовы были и другие члены Президиума, не только Молотов и Хрущев, но и Маленков. Но тот ужас, который этот грузин внушал своим коллегам из-за того, что его агенты подслушивали все разговоры, делал антибериевский переворот почти невозможным. Ворошилов, например, леденел от страха перед «ушами Берии» — охранниками, шоферами, поварами.

Гонтарь вспоминал рассказы Хрущева: за Ворошилова волновались, он был «труслив» и являлся слабым звеном, мог выдать, но «у Клима есть больное место, он за жизнь, не понятно как, много всякого добра насобирал, и, если к нему на дачу приехать, можно будет спросить: „А это откуда? А это? Подарки всякие, подношения. Почему не в хранилище у государства?“» Никита Сергеевич поехал к нему на дачу. «Там прекрасный парк Нехлюдово, долго гуляли, лето, погода хорошая». Хрущев ничего про вещи не спрашивал, но «Клим и так все понял. Молчал».