Никита Хрущев. Вождь вне системы

Изначально на женевской встрече настаивали США, Великобритания и Франция. Антикоммунистический мир хотел прощупать послесталинскую обстановку на предмет слабины. Советская сторона приехала подготовленной: она рисовала свою политику большими мазками, предлагая ликвидацию всех военных блоков, призывала к договору о всеобщей безопасности в Европе и выводе оттуда иностранных — американских — войск, требовала решения германского вопроса. Запад такие всеобъемлющие предложения всерьез не воспринимал, и ФРГ все равно уже была частью Североатлантического альянса, но Хрущев остался доволен: их делегация наглядно показала, что в Европе теперь новый, почти симметричный, баланс сил и с ним надо считаться.

Н. А. Булганин, Д. Эйзенхауэр, Э. Фор, Э. Иден

Женева, 1955

[Из открытых источников]

Эйзенхауэр, в свою очередь, предложил план открытого неба — следующий шаг на пути к разрядке. Каждой стороне разрешалось летать над чужой территорией для снимков ее военных объектов. Хрущев воспринял это как попытку узаконить воздушный шпионаж США в Советском Союзе — технические возможности США были, бесспорно, выше советских[391].

Во время встречи Хрущев еще раз предложил разобраться с НАТО и вообще принять туда СССР, раз уж Запад настаивает, что это всего лишь оборонительный союз. Американский президент был обескуражен такой прямотой. «А вы разве просили?» — растерянно удивился он. Хрущев был доволен, что разоблачил западное лицемерие.

Первый секретарь был лично расположен к Эйзенхауэру — оба были лысыми генералами, воевавшими против Гитлера. В делегации был и маршал Жуков, которого Эйзенхауэр очень уважал после их военных встреч. Присутствие Жукова должно было смягчить «буржуазную» сторону в переговорах. Впрочем, по мнению Хрущева, американский президент был слишком «мягким», «зависимым от своих советников», в особенности от госсекретаря Джона Фостера Даллеса с его «слепой ненавистью к коммунизму». Его он считал настоящим архитектором политики США, «ястребом», который никаких «поблажек» СССР не давал, а Эйзенхауэра — «послушным школьником, следовавшим примеру своего учителя».

Хрущев недооценивал, даже не понимал, процессы демократии. Генерал Эйзенхауэр, искренне настроенный на мир и выступавший против усиления военно-промышленного комплекса, слушал Даллеса не потому, что не знал, что делать, а потому, что в США полагается опираться на мнения советников в последовательной системе «сдержек и противовесов» — решения принимает президент, а их потом оценивает парламентское большинство. Хрущев, уверенный, что партия решает все, в Женеве выказывал свою абсолютную компетентность верховного начальника, хотя пока и представителя «коллективного руководства»[392].

На встречах Никите Сергеевичу очень приглянулся «обтекаемый» премьер-министр Франции Эдгар Фор, которого он в шутку прозвал «Эдгаром Ивановичем». Но французские правительства меняются так быстро, размышлял первый секретарь, не стоит уделять им большого внимания. Возможно, он переоценил свои теплые отношения с французами. Министр иностранных дел Антуан Пине потом описал его как «маленького человека с толстыми конечностями»[393], который все время встревал и перетягивал одеяло на себя.

Непосредственный Хрущев считал, что это нужно для пользы дела: Булганин был скучным докладчиком, а Молотов, несмотря на опыт, все время оглядывался на мнение уже ушедшего Сталина. Хотя от непосредственности первого секретаря даже во время «happy hour» — «часа счастья», неформальных встреч за бокалом горячительного — возникали конфузы. У русских нет привычки к «small talk» — ничего не значащему обмену любезностями и разговорам о погоде — и один раз, ко всеобщему потрясению, Хрущев рассказал о скрещивании зебры с овцой. Это было шуткой, но юмор не оценили.

Больше всех он шокировал церемонных англичан. С премьер-министром Великобритании, рафинированным и остроумным аристократом Энтони Иденом — «прогрессивным среди консерваторов человеком» — у пролетария Хрущева складывались вполне дружеские отношения[394]. Сложнее было с министром иностранных дел Гарольдом Макмилланом. В отличие от более родовитого Идена, который свои симпатии и антипатии держал при себе, Макмиллан, наполовину американец, всячески выражал презрение. Как многие выходцы из Нового Света, превозносящие связь со Старым, он трепетно относился к своему классовому превосходству и этого не скрывал.

Высокомерный британский дипломат откровенно и недипломатично в частных беседах задавался вопросом: «Как может этот толстый, вульгарный человек с его свиными глазками и непрекращающимся потоком речи быть царем — претендентом на власть надо всеми этими миллионами людей?»[395] Эти оценки потом передали Хрущеву, и он дома обижался на «буржуазное лицемерие» — улыбаются с ножом за спиной; восхвалял преимущества марксистского мышления — говорим, что думаем, прямо, без экивоков.