Никита Хрущев. Вождь вне системы

Анастас Иванович и Никита Сергеевич вместе гуляли по аллеям Кремля и дорожкам Огарева и на Ленинских горах, где были соседями (Микояны жили в доме 34); гуляли чаще, чем обычно, — а оба любили гулять. Мужчины что-то тихо обсуждали, иногда спорили, но старались не повышать голос. Прабабушка не вмешивалась — не ее стиль, — но следила за подготовкой к съезду с волнением. Это был первый съезд ее мужа во главе партии, и он много значил для его репутации и авторитета. Единственное, что она спросила у него за завтраком в эти дни, нельзя ли получить гостевой билет как старому члену партии. Прадедушка замялся: «Будет неудобно, мы и так стараемся как можно больше реабилитированных жертв сталинской несправедливости пригласить, и этому есть противники, так что нельзя просить еще и для членов семьи». Она согласилась и больше не настаивала, но потом всю жизнь жалела, что не была «свидетелем того монументального съезда».

Не потому, что поддерживала. Прабабушка рассказывала, как за три года до этого Никита Сергеевич дома после ужина читал дело Берии. Толстенные коричневые папки раздувались от бумаг. Она просмотрела несколько страниц и отложила, не смогла: «Не может член партии быть таким зверем». Я спросила, как быть с теми, которые до этого были арестованы тоже за якобы ужасные преступления. «Это были враги». — «Но их же потом реабилитировали». — «Перегибы, но бдительность нужна». Много раз я пыталась обсуждать с ней сталинизм, но ответ был один: «Были отдельные проблемы». Кстати, Евгения Гинзбург, сама сидевшая в лагерях, считала «перегибы» виной Сталина, а не системы. И так же к ним относился свидетель Снегов.

Для усиления эффекта свидетельств о «перегибах» 1 февраля на разговор с Президиумом Хрущев вызвал из тюрьмы Бориса Родоса, бывшего следователя по особым делам НКВД. Начавший службу в эпоху Ежова и достигший расцвета карьеры при Берии, Родос лично пытал режиссера Всеволода Мейерхольда и писателя Исаака Бабеля, да и самого Ежова. Он отвечал за разоблачение Косиора и Постышева и уничтожил многих делегатов XVII съезда.

Как же Родосу удалось их «разоблачить», поинтересовался Хрущев. Тот ответил, что ему сказали «сверху», что они виноваты, и они стали виноваты. Сталин устранял неугодных ему людей руками чекистов. После такого признания Хрущеву было нетрудно заручиться согласием Президиума на расследование «военных процессов» 1937 года. Тогда же Руденко получил указание заняться делом маршала Михаила Тухачевского, командармов Иеронима Уборевича, Ионы Якира и других.

Даже закаленным в борьбе с врагами кремлевцам было не по себе от страшных деталей произвола судебной системы своей страны. Но они по-прежнему сомневались, нужно ли все это говорить открыто всем гражданам СССР.

Член комиссии Аристов спросил с болью: «Товарищ Хрущев, хватит ли у нас мужества сказать правду?»[408]

Молотов, как всегда, возражал: «Сталина как великого руководителя надо признать… продолжателем дела Ленина».

Каганович соглашался: «Многое пересмотреть можно, но 30 лет Сталин стоял во главе».

Микоян прервал Молотова: «Нельзя в докладе сказать, что Сталин — продолжатель дела Ленина».

Напирал и Булганин: «Партии нужно сказать всю правду», иначе руководство будет выглядеть дураком. «Состав ЦК XVII съезда ликвидировал», значит, не может быть «великим продолжателем», настаивал он.

Суслов поддакивал: «За несколько месяцев мы узнали ужасные вещи».