Никита Хрущев. Вождь вне системы

Микоян пишет, что он предложил выступить Поспелову, но Хрущев решил взять ответственность на себя. Никита Сергеевич, наоборот, вспоминает, что другие настояли, что по такому партийно-принципиальному вопросу должен выступать первый секретарь. Так как отчетный доклад не содержал никакой информации о культе личности, выступление Поспелова в конце съезда было бы воспринято как отдельное мнение, а не «генеральная» линия партии, которой антисталинизм к тому времени стал.

Единство партии было одним из незыблемых принципов, вбитых в сознание руководителей еще Лениным, и раскола они боялись, как чумы. Возможно, Хрущев сначала и предпочел бы, чтобы с отчетом выступил кто-то другой, поэтому вопрос решился не сразу. Сергей Хрущев уверяет, что взять на себя ответственность его призывал Лазарь Моисеевич[420]. Соратники наверняка хотели его риска, надеясь на провал.

Хрущев и сам бы рискнул; не зря он потом неоднократно вспоминал историю про еврейского сапожника Пиню. Эту историю, как шутку, с интеллектуальным сарказмом пересказывали в своих воспоминаниях и Михаил Ромм, и Эрнст Неизвестный. Якобы Хрущев ничего не читал, а тут прочел какого-то мелкого украинского писателя начала века, Владимира Винниченко, и только о нем и говорил. Но история с Пиней не была знаком плохого литературного вкуса первого секретаря, она была историей его понимания обязанности власти.

Так мне объяснял Михаил Шатров, который поговорил про Пиню с прадедушкой на нашей даче в Переделкино в 1969 году. Писатель спросил его про секретный доклад, а тот ответил рассказом про «маленького Пиню», как его ради насмешки сделали в тюрьме старостой. Над ним издевались, никто его всерьез не принимал, но, когда все решили бежать из тюрьмы, первым идти никто не хотел. А вдруг с другой стороны подкопа, который они долго рыли, уже поджидают охранники с ружьями. Пиня говорит: «Я староста, я пойду». «„Так и я на XX съезде, — сказал мне Хрущев. — Меня первым избрали, я первым и пойду, скажу правду, выведу из ГУЛАГа, как бы страшно это ни было“, — вспоминал Шатров. — Я потом из любопытства этот рассказ нашел и прочитал, называется „Талисман“. На самом деле он о том, что положение обязывает. Когда Пиня стал старостой, он и порядок в камере навел, и еды достал, и сигарет».

Я тоже недавно прочитала этот рассказ, посредственный и совсем не смешной. Пиня жалок, но говорит там очень важную фразу: «Когда староста будет бояться, то кто не будет бояться, кто?» Он первый смело идет в прорытый подкоп и попадается конвоирам. Они забивают его прикладами, зато все остальные остаются живы.

В тот же день 13 февраля на открытии пленума, сославшись на «неоднократный обмен мнениями и изучение обстановки и материалов после смерти товарища Сталина», Хрущев объяснил, почему нужно сделать отдельный «доклад от ЦК о культе личности». Нет ли возражений, если он этот доклад сделает? Никто не возражал.

Первый секретарь рассчитал, что никто не потребует речи заранее, остановила бы партийная дисциплина. Предыдущий ЦК теперь складывал полномочия до конца съезда, и он надеялся, что в случае разногласий ему будет проще получить поддержку у рядовых всесоюзных делегатов, чем у забронзовевших московских бонз.