Никита Хрущев. Вождь вне системы

Никита Сергеевич не зря взял на себя ведущую роль разоблачителя. Только главный партийный начальник мог дать новое определение прошлому и обозначить обновленные ориентиры развития страны. К слову, Микоян был не единственным, кто упоминал на съезде культ личности, — о нем говорили и Суслов, и Маленков, и даже Молотов.

18 февраля Хрущев получил первый проект своего выступления, подготовленный Поспеловым и Аристовым, а 19-го он дополнил его своими объяснениями: «Вот что значит культ личности, возвеличенный до высоты какого-то сверхъестества, до положения всемогущего бога, только не такого, как рисуют верующие, а с копьем. Кто его затронет, тот сразу поражается в сердце». Или это: «Сталинские премии. В истории человечества никакой царь-самодур не учреждал такие премии, которые учредил Сталин… назвал их „сталинскими премиями“ и сам выдавал эти премии. Сам заставил написать себе гимн, где прославляет себя. Ни один царь этого не делал».

Тогда же текст речи на 83 страницах раздали другим членам Президиума для поправок и добавлений; работа над ней продолжалась всю первую неделю заседаний. А 23 февраля проект доклада «О культе личности и его последствиях» получили все члены и кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК КПСС.

Официальная часть съезда закончилась 24 февраля избранием членов и кандидатов в члены ЦК и членов Ревизионной комиссии. Выбирали простым голосованием: количество мест на количество членов или кандидатов, иногда голосовали против. В тех выборах Хрущев получил один голос против из 1341 заполненного делегатами съезда бюллетеня; Маленкова забраковали три[429].

Эти выборы в Центральный комитет и его Секретариат отображали продолжающийся сдвиг ядра политической власти от главного госаппарата к территориальному и партийному — основной опоре Хрущева. Региональной бюрократии был понятен его простецкий и неформальный характер. Его напористая шумная личность, может быть, восторга не вызывала, но он был свой — не догматик, не будет диктовать, — что создавало в глазах аппаратчиков из глубинки благоприятные условия для работы под его руководством. Состав Президиума оставался тем же, но близкий к Хрущеву министр обороны, несгибаемый маршал Жуков, стал кандидатом в члены ЦК. Брежнева и Фурцеву, тоже людей Хрущева, избрали в Секретариат. (Тогда Фурцева была самой высокопоставленной женщиной в партийной иерархии, но, вопреки неумирающим слухам, широко растиражированным бульварным опусом Ларисы Васильевой «Кремлевские жены», не потому, что была любовницей Хрущева[430]. Не была.)

Проект доклада Н. С. Хрущева на закрытом заседании ХX съезда «о культе личности и его последствиях», подготовленный П. Н. Поспеловым

Январь — начало февраля 1956

[РГАСПИ. Ф. 629. Оп. 1. Д. 54. Л. 73–112]

В последние дни съезда возобновились баталии по поводу доклада. Члены Президиума получили доработанный текст, и тех, кто был против осуждения «культа личности», — Молотова, Кагановича, Ворошилова — добавления не впечатлили.

Много лет спустя в своих воспоминаниях Каганович писал, что решение о «секретном докладе» пришло в последний момент: «Трудно было за короткое время прочесть эту объемистую тетрадь и обдумать ее содержание, чтобы по нормам внутрипартийной демократии принять решение… предполагалось собрать после XX съезда Пленум ЦК и заслушать доклад комиссии с соответствующими предложениями. Именно об этом и говорили товарищи Каганович, Молотов, Ворошилов и другие, высказывая свои возражения… Мы говорили, что даже беглое ознакомление показывает, что документ односторонен, ошибочен. Деятельность Сталина нельзя освещать только с этой стороны, необходимо более объемистое освещение всех его положительных дел, чтобы трудящиеся поняли и давали отпор спекуляции врагов нашей партии и страны на этом. Обсуждение затянулось, делегаты волновались, и поэтому без какого-либо голосования, его свернули и пошли на съезд. Там объявили о дополнении к повестке дня, предложили заслушать доклад Хрущева о культе личности Сталина»[431].

Такая версия событий противоречит документам и даже собственной менее воинственной позиции Кагановича на обсуждениях 9 и 13 февраля. Но она поддерживается мемуарными рассказами Хрущева и Микояна. Предложения сделать доклад на следующем съезде, не торопясь, действительно были, но Хрущев считал, что «на 21-м уже будет поздно, если мы вообще сумеем дожить до того времени и с нас не потребуют ответа раньше»[432]. Он сказал, что, если Президиум откажется обсуждать этот вопрос сейчас, он выступит с собственной точкой зрения как делегат из зала, так как «во время съезда внутренняя дисциплина, требующая единства руководства среди членов Центрального комитета и членов Президиума ЦК, уже не действует»[433].