Никита Хрущев. Вождь вне системы

Микоян и Хрущев тоже пишут, что решение разоблачать культ личности на последнем заседании возникло в последний момент, а не на предыдущих совещаниях. Видимо, дебаты были такими напряженными, что у всех осталось впечатление о неожиданности выступления, хотя стенограммы заседаний Президиума говорят об обратном: договоренность существовала с начала февраля.

Неопределенность и опасность провала довлели над Хрущевым все эти дни. По свидетельству дяди Сергея, он говорил, что боялся ареста. Молотов обдумывал, как бы остановить первого секретаря, но не решился: «Не готова была партия к этому. Нас бы просто вышибли… Если бы мы встали, никто не поддержал бы. Нет, никто»[434]. Его соратники — Каганович и Ворошилов — даже не собирались восставать. Молотов, как и все коммунисты ленинско-сталинского поколения, боялся быть в оппозиции.

25 февраля утром Булганин предоставил слово тов. Хрущеву, который произнес свою четырехчасовую речь перед делегатами съезда. Доклад состоял из 14 частей: «Культ личности и классики марксизма», «Ленин о Сталине», «Враги народа», «Ленин и партийная оппозиция», «Коллективное руководство», «Фабрикация дел», «Ответственность за террор», «Сталин и война», «Геноцид и террор», «Конфликт с Югославией», «Террор», «Берия», «Краткая биография», «Культ личности и его вред» (см. Приложение 1. Выдержки из доклада XX съезду ЦК КПСС 25 февраля 1956 года).

Основной смысл заключался в следующем: с годами недостатки Сталина превратились в «серьезные злоупотребления властью». Массовые репрессии начались тогда, когда в СССР был в основном построен социализм, эксплуататорские классы ликвидированы, а социальная структура общества исключала создание враждебных партий, так как идеологические враги были давно разгромлены. Хрущев говорил об убийстве Кирова, которое послужило оправданием для усиления чисток в партии и НКВД.

Он коснулся и ответственности членов Политбюро, объяснив, что те не представляли в полной мере методы правления Сталина. Они не были знакомы с деталями протоколов признательных показаний; с тем, что обвиняемые от них отказывались или что признания были получены под пытками. «В первое время многие активно поддерживали Сталина, потому что Сталин является одним из сильнейших марксистов и его логика, сила и воля оказывали большое воздействие на кадры, на работу партии», — оправдывался Хрущев. В его рассказе об отношении вождя к Молотову, Микояну, Кагановичу, Маленкову, Ворошилову, Булганину и к самому себе соратникам отводилась одна из трех ролей, объясняющая их прошлое бездействие: бессильные свидетели злоупотреблений Сталина, покорные исполнители его воли или возможные жертвы его гнева.

Чистки 1930-х мешали движению страны к социализму, ухудшали ее обороноспособность, — увлекался рассказом первый секретарь. Сталин разорвал отношения с Югославией из-за маниакальной подозрительности, думая, что может уничтожить Тито мановением пальца. Хрущев говорил о войне, о том, что Черчилль предупреждал Сталина о Гитлере, а тот от страха проморгал наступление. Он вспомнил погибшего в Киеве генерала Кирпоноса, упомянул разгром Харькова и сказал, что заслуги Жукова намеренно преуменьшались. Сталин вел войну «по глобусу», а деревню знал из кино, показывавшего «лакирующее положение в сельском хозяйстве», утверждал он. (Действительно, смотря фильмы того времени — особенно «Кубанские казаки» (1949) Ивана Пырьева — невозможно не радоваться сытой и сердечной колхозной жизни.)

Многие эпизоды и выражения были собственными, более образными поправками Хрущева к фактическому тексту, подготовленному комиссией. Съездовской стенограммы не сохранилось, и у нас осталась версия, которую получили руководители зарубежных компартий 27 февраля, а 1 марта — члены и кандидаты в члены Президиума и секретари ЦК. После выступления Каганович критиковал Хрущева за отход от согласованного текста; тот возразил, что имел право высказать свое мнение[435].

По свидетельству самого докладчика, реакция зала была неодобрительной и подавленной. Инструктор ЦК Александр Яковлев, будущий «прораб перестройки», вспоминал: «В зале стояла тишина. Не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота. Никто не смотрел друг на друга — то ли от неожиданности случившегося, то ли от смятения и страха. Шок был невероятно глубоким»[436]. В опубликованной брошюре некоторые места отмечены «долгими и продолжительными аплодисментами», которых не было. Их добавили позднее, как дань советской традиции поддержки «линии партии».

Для большинства присутствующих детали доклада были неожиданными, ломающими их прежние представления о мире, как это было для 30-летнего Яковлева. Через много лет доклад привел его к горбачевской перестройке и формулировкам «нового мышления». Для других, как Константин Симонов, сказанное было «похоже на правду». Когда Берия затеял собственное разоблачение вождя, члены ЦК уже получали похожие документы. В результате он «был, наверное, больше готов, чем многие другие люди», к нравственному удару от выступления Хрущева[437].