Никита Хрущев. Вождь вне системы

Хотя пресса громила «гнилые элементы», использующие десталинизацию для дискредитации партии, обстановка менялась к лучшему: упразднили спецтрибуналы; заводы обсуждали создание рабочих советов; смягчали суровые довоенные законы о труде[460]. Десятки специальных комиссий работали над реабилитацией и пересмотром приговоров. К осени 1956 года миллионы людей вышли на свободу из заключения, многие — после 30 лет[461]. Но процесс не был быстрым. Микоян вспоминал, как после съезда началась «ожесточенная битва»[462].

7 апреля «Правда» опубликовала передовицу из китайской партийной газеты, которая призывала коммунистов дорожить «историческим наследием» Сталина[463]. На заседании Президиума 13 апреля решили наказать Тито за недостаточный социализм и не поздравлять с 1 Мая, хотя неохотно согласились создать комиссию по показательным процессам Бухарина, Рыкова и других[464].

Микоян — сам председатель комиссии, осудившей Бухарина в 1938 году, — потом винил Хрущева в проблемах реабилитации. Тот не включил его в реабилитационный совет, назначив председателем Молотова, а членами — Ворошилова и Кагановича. Первый секретарь не мог поступить иначе: он надеялся перетянуть их на свою сторону, дать им шанс стать частью процесса обновления. «Сталин держал народ под нагайкой, правил страхом, — записывал Гонтарь его слова. — А я пытался внедрить в мозги тугодумам, таким как Молотов и Каганович, что надо искать пути, чтобы народ лучше работал, был заинтересован в завтрашнем дне». Хотя иллюзий у него не было, и дома он говорил: «Как в старой пословице, назначили волка овец караулить». Разоблачать Сталина до конца значило разоблачать самих себя. Комиссия работала медленно, а когда все материалы были подготовлены, Хрущева сняли. Противоречивый Микоян сам описывает трудности, с которыми им приходилось сталкиваться при попытках сделать даже то, что получилось. Реабилитация Бухарина была обречена.

При всей своей двойственности, Хрущев ни секунды не сомневался в необходимости разоблачения культа личности. Но его соратники были уверены в этом все меньше, особенно когда «сор вымели из избы» за границу.

Вернувшись из Варшавы 22 марта, первый секретарь доложил Президиуму о своем визите и сразу насторожил Кагановича: теперь снова «поднимут голову» те коммунисты, которые раньше были членами Польской соцпартии — эта радикальная партия добивалась независимости и от Российской империи, и от СССР.

Обсуждение там секретного доклада было потенциально опасно: как теперь объяснить «Катынский расстрел» НКВД — убийства пленных польских граждан и офицеров весной 1940 года; насколько можно позволить странам советского блока искать собственные пути к социализму по примеру Югославии?

Когда 26 апреля Президиум заседал по поводу написания новой послесталинской истории партии, кремлевских разногласий не скрывал никто. Микоян активно критиковал умаление роли Петроградского совета в Октябрьской революции — совет обычно не упоминали за его связь с Троцким. Молотов же был недоволен тем, что в новой версии Сталина слишком очерняют. С ним соглашался Каганович: это «не история, а комментарий к XX съезду»[465].

Хрущев в это время был в Великобритании, и отсутствие главного десталинизатора тормозило и усложняло процесс. Чтобы доказать кремлевским коллегам, что откровения съезда могут улучшить международную ситуацию, он неустанно пытался вовлечь социал-демократические партии Запада в проект формирования единого антибуржуазного европейского фронта[466].