Никита Хрущев. Вождь вне системы

Не успев отойти от эйфории своего заморского триумфа, 29 сентября первый секретарь уже летел в Пекин на торжества по случаю десятой годовщины создания КНР. Отношения с китайцами были в упадке. В июне Москва в одностороннем порядке расторгла соглашение 1957 года о технической помощи их ядерной программе, Проекту 596. Мао претили американские поклоны Хрущева, сердило и его решение соблюдать нейтралитет в пограничном конфликте Китая с Индией. Никита Сергеевич, побывавший в Индии в 1955 году и собиравшийся туда в следующем, с удовольствием строил отношения с ее премьер-министром Джавахарлалом Неру, невзирая на протесты Пекина.

Поладив с Эйзенхауэром, Хрущев надеялся, что и с Мао сумеет найти общий язык. Но когда он поднял вопрос об американских заключенных в Китае, как и обещал Белому дому, обстановка еще больше накалилась. Потом он подлил масла в огонь, сказав, что, если Америка может согласиться с идеей двух Германий, пусть будет и два Китая — КНР и Тайвань. Мао просто белел от гнева, но Хрущев будто бы не замечал презрения. Он напомнил китайцам, что в 1920-х Ленин вынужден был пойти на огромные дипломатические уступки — согласился отдать Турции армянский город Карс, не возражал против «отделения Прибалтики» — лишь бы получить международное признание СССР. Никита Сергеевич критиковал войну с Индией, о которой его не поставили в известность; он осуждал репрессии в Тибете и преследования далай-ламы. Китайцы в ответ опять требовали ядерного оружия и снова возмущались разоблачением Сталина без консультаций с другими коммунистами[628]. Они сравнивали «подрывную» роль далай-ламы в Тибете с ролью председателя Временного правительства Александра Керенского в 1917 году и уравняли Великую Отечественную войну со своей войной против Индии.

Хрущев не сдержался: «Тибетские события — это вина китайских коммунистов, а не Неру». Обвинение Индии в разжигании там беспорядков так же неверно, как обвинение США в венгерских событиях 1956 года: «Мы поддержали этого дурака Ракоши, это была наша ошибка, не США»[629]. Такое редкое признание провала кремлевской стратегии могло быть сделано только вдали от других кремлевских ушей.

Сначала казалось, что твердость Хрущева принесла плоды. После окончания переговоров 4 октября стороны начали работать над общей партийной линией. Мао даже поблагодарил первого секретаря за исторический урок: Советский Союз ждал 22 года, чтобы «вернуть» Прибалтику, и возврат Тайваня тоже будет долгосрочной проблемой.

15 октября Хрущев сообщил Президиуму, что отношения налаживаются. Но уже в декабре Мао созвал совещание для оценки визита Хрущева: «советская партия и народ» перестали понимать марксизм-ленинизм; они «обмануты империализмом», хотя пока Хрущев не стал «полным ревизионистом», его ошибки можно исправить[630]. Реакция советского лидера была как обычно яркой: на встрече стран Варшавского договора он с пренебрежением сравнил Мао Цзэдуна с «парой изношенных калош»[631].

Подготовка встречи четырех держав натыкалась на дипломатические трудности, но Хрущев не терял оптимизма. В декабре 1959 года он призвал к очередному сокращению вооружений — за два года еще на треть: если мы «будем совершенствовать количественно и качественно атомное оружие, которое всегда будет наготове, чтобы одним залпом расправиться со своим противником, то зачем нам нужна такая большая армия?»[632]

Уже несколько лет на Байконуре (Тюратам в Казахстане) на старте стояли Р-5, способные летать на 4000 километров. А в декабре 1959-го в Плесецке на восточное побережье США нацелился первый межконтинентальный баллистический ракетный комплекс Р-7[633]. Такие ракетные войска получили статус особого вида вооруженных сил — палочка-выручалочка для запугивания, а не наступления. 15 января 1960 года Хрущев уверенно объявил Верховному Совету о необходимости сокращения регулярных войск с полутора миллионов человек до нескольких тысяч к 1962 году.

Ж. Вермерш, М. Торез, Н. П. Кухарчук, А. Н. Туполев с внучкой Юлией в Ливадии

Сентябрь 1957

[Семейный архив автора]

Немногие генералы радовались армейским сокращениям. Даже послушный министр обороны Малиновский пытался их скорректировать, отмечая, что в современной войне для победы надо использовать все виды вооруженных сил[634]. Военные считали, что, урезая действующую армию, первый секретарь практически обезоруживает СССР. Он же выдвигал политический, не военный, довод о ракетно-ядерном оружии — «ядерном щите» как форме отпора. Ведь война означала бы конец и для побежденных, и для победивших[635].