Никита Хрущев. Вождь вне системы

[РГАНИ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 485. Л. 36–37]

«Подобных извинений я приносить не намерен, так как ни в чем не виноват», — тихо, но твердо ответил американец. Заверив, что разведывательных полетов больше не будет, он отказался обсуждать этот вопрос в присутствии других сторон. Хрущев язвил — кто же все-таки заставил Белый дом возобновить полеты? Демонстративно покинув зал, он пыхтел и возмущался в гостиничном номере. Опытный Громыко — он и послом в Вашингтоне был, и в ООН в Нью-Йорке заседал — пытался убедить Хрущева посмотреть на проблему рационально. «Это отличный шанс заставить их услышать нас по Берлину», — увещевал министр иностранных дел. Но Никита Сергеевич кричал, что не позволит с собой так обращаться, и возмущался «двуличием» де Голля, который, согласившись, что «Эйзенхауэр не прав», в интересах дела предложил это ему простить, «как нашалившему ребенку»[644]. Андрей Андреевич повернулся к Нине Петровне и взмолился: «Сделайте что-нибудь. Накапайте ему валерьянки, что ли». — «Что я могу сделать, — пожала она плечами. — Вы министр, вы и капайте».

Эпатируя заседания четверки, Хрущев вместе с министром обороны Малиновским отправился искать французскую деревню, где Малиновский, будучи солдатом Русской императорской армии, сражался на Западном фронте во время Первой мировой войны. А на последней бурной пресс-конференции первый секретарь нарочно вспомнил о своей пролетарской молодости, когда у него руки чесались «вступить в борьбу с врагами рабочего класса»[645].

Гнев Никиты Сергеевича легко понять. СССР был унижен, он сам дискредитирован. Если не реагировать жестко, консерваторы в Москве и Пекине воспримут этот инцидент как доказательство его преклонения перед Вашингтоном. Он уже и так рисковал, вступив в переговоры с Западом.

В Советском Союзе началась новая антиамериканская кампания, возглавленная самим первым секретарем. «Читать газеты все неприятнее… Запорожская брань Хрущева против „империалистов“… А дела, видно, запутываются все больше»[646], — писал в своем дневнике критик и заместитель Твардовского по «Новому миру» Владимир Лакшин. Проблема была уже не в Белом доме, а в том, что постоянные вспышки кремлевского лидера стали вызывать отрицательную реакцию и дома, и за границей.

Срыв парижского саммита не сохранил отношений с Мао. Пекин требовал от Кремля военного отпора за американские оскорбления; вместо этого Москва вела себя «не по-революционному», сосредоточившись на потребительских товарах и материальном изобилии. «Если людям обещать только революцию, они в конце концов спросят, „а не лучше ли съесть хорошего гуляша?“» — защищал свою позицию Хрущев[647]. Отношения накалялись. Москва вывела полторы тысячи своих специалистов из Китая и вскоре прекратила отношения с прокитайской Албанией, а Пекин ответил расторжением торговых соглашений с Чехословакией, верной СССР.

Хрущев все больше убеждался, что должен разоблачить Америку лицом к лицу — принять участие в XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН 1960 года. Чтобы иметь больше времени отточить яд своих слов, он решил отправиться в Нью-Йорк морем из Калининграда на пароходе «Балтика» (бывший «Вячеслав Молотов»). Руководители соцстран — Кадар, Гомулка, болгарин Тодор Живков, Антонин Новотный из Чехословакии и другие — присоединились к этому путешествию, названному «Рейсом мира», чтобы показать империалистам, кто на самом деле заботится о мирном сосуществовании.

Узнав об этом, в Нью-Йорк потянулись Неру из Индии и другие лидеры. Макмиллан собрался повидать «своего друга Хрущева». Поехал и Фидель Кастро, недавно возглавивший освобожденную Кубу. Вскоре после свержения проамериканской военной диктатуры Фульхенсио Батисты 1 января 1959 года Советский Союз установил отношения с правительством Кастро, и в феврале 1960 года Микоян посетил остров. Он вернулся полный энтузиазма по поводу 30-летнего команданте; атмосфера революционной Гаваны напомнила Анастасу Ивановичу его молодость в революционном Баку. А в июле 1960 года брат Фиделя, Рауль, приехал в Москву для обсуждения торговых связей.

Н. С. Хрущев и другие государственные деятели играют в шаффлборд на теплоходе «Балтика» по пути в Нью-Йорк

1960

[Из открытых источников]