Никита Хрущев. Вождь вне системы

Первый секретарь сочетал приятное с полезным. Весь предыдущий месяц в разных учреждениях столицы шли многочисленные митинги в поддержку Кубы, и на такой встрече в Большом театре заслуженная певица возмущалась американцами «согласно линии партии»: «Гневом наполнилось мое сердце, когда я прочла Заявление Советского правительства по поводу провокационных действий США в отношении молодой Республики Кубы, против мира во всем мире… Мы — артисты, люди мирного труда, нам чужда и ненавистна война… Мы целиком присоединяемся к суровому предупреждению Советского правительства внять голосу разума и предотвратить войну, последствия которой могут принести человечеству огромные бедствия»[694].

Ответ Дж. Ф. Кеннеди Н. С. Хрущеву

27 октября 1962

[JFKLibrary.org]

Поначалу всем советским кораблям, следующим на Кубу, было приказано игнорировать карантин, но, когда первое судно подверглось эскорту американцами, другие начали разворачиваться и менять курс. Во-первых, нельзя было допустить, чтобы военная техника на этих судах попала в руки противника; во-вторых, надо было послать сигнал, что СССР

Оказавшись на грани

не собирается воевать с США[695].

Три дня первый секретарь и президент обменивались письмами. В одном из них американец дал понять, что, если бы советский премьер перестал скрывать свои намерения, ему было бы легче противостоять «ястребам», настаивающим на незамедлительном захвате Кубы. В ответ Хрущев предложил положить конец «обмену мнениями» и принять новый курс всеобщего разоружения: «Вы угрожаете нам войной, но знайте, что в ответ вы получите не меньшее, что дали нам», а этого нельзя допустить[696]. Он еще раз заверил Кеннеди, что все ракеты предназначались только для защиты острова от атаки типа залива Свиней и что он готов вести переговоры при гарантии, что США оставят Фиделя в покое. В этом случае «необходимость присутствия наших военных специалистов будет устранена», обещал Хрущев.

Тогда же в Америку отправился Аджубей для негласных встреч с более ястребиным, чем его брат, Робертом Кеннеди, а в Москву поговорить с Хрущевым на одну ночь приехал пресс-секретарь президента Пьер Сэлинджер. Хрущев и ему объяснил, что он нападать ни на кого не собирается, но баланс в вооружении необходим. Они очень поладили — так мне рассказывал Сэлинджер, — и «юморной Хрущев» на прощание подарил ему коробку лучших гаванских сигар «Монтекристо». Курящий Сэлинджер плакал, спуская их одну за другой в унитаз в гостинице «Москва» рядом с Кремлем (сейчас «Four Seasons») — кубинские сигары как тогда, так и сейчас запрещено ввозить в США. Но деревянный сундучок от сигар остался, и в 1990-х Сэлинджер с гордостью показывал мне эту обклеенную красочными этикетками коробку на своем рабочем столе в Вашингтоне.

Американский журналист Уолтер Липпман, с которым первый секретарь не раз виделся в Москве, тогда же написал, что, увязав вывод советских ракет с Кубы и вывод американских «Юпитеров» из Турции, можно найти выход из положения. И Кремль, и Белый дом сочли эту идею удачной. В письме от 25 октября Кеннеди такую возможность подтвердил, если после разоружения обе стороны обязуются не вторгаться на территории ни друг друга, ни союзников.

27-го в субботу Хрущев вновь созвал Президиум и уже не скрывал сомнений: «Мы ошиблись или нет? Это будет ясно позже»[697]. «Мы», конечно, значило «я»; все другие в основном молчали. Так как Америка не стала нападать на Кастро, он сказал, что напишет Кеннеди и подтвердит необходимость вывода «Юпитеров» из Турции в обмен на вывод своих ракет с Кубы.

В тот же день письмо отправилось в Белый дом, но ситуация опять обострилась. Очередной U-2 вошел в советское воздушное пространство в районе Чукотки. Самолет быстро вернулся на базу, но Роберт Макнамара, министр обороны США, был уверен, что теперь войны не избежать. А над Кубой, тоже по ошибке, был насмерть сбит другой U-2. Братья Кастро приказали советским диспетчерам уничтожать любую «вражескую» технику, а Москва этот приказ не отменила — то ли не знала, то ли забыла.