Никита Хрущев. Вождь вне системы

«Хрущева, уже раздраженного, специально привели в тот зал, чтобы он озверел еще больше. А потом его Ильичев натравил на меня, толкнул в мой отдельный зальчик — вот какое тут декадентство. И он попер… Я стал защищать наше художественное видение. У меня там была скульптура Космонавт — проволока, трубы, шары, все из латуни. Хрущев обиделся и за свое детище, космонавтику, и за латунь — металла на народные нужды не хватает, а тут на всякие глупости. Oн мне по-шахтерски прочитал лекцию о производстве латуни и горном деле. Мы с ним спорили, нас сжимала толпа. Мы хватали друг друга за грудки, сталкивались животами. Было жарко, но прощаясь он пожал мне абсолютно сухую руку. „Ну и даешь ты, браток“, — подумал я. Kо мне подошел его помощник Лебедев, сказал, что я очень смелый человек, и просил обращаться. Я, кстати, потом с Лебедевым встречался раз 20, потому что Хрущев все хотел, чтобы я покаялся и публично признал первенство партийной идеологии. Спор с Никитой шел на моей территории, но у него была незаурядная и быстрая реакция».

Мама, сидевшая рядом, поморщилась, но промолчала — они с Эрнстом знали друг друга много лет. (Она говорила, что он не меняется: такой же агрессивный, с мощным торсом, такой же агатовый, но уже седеющий, ежик на голове, всегда почти одинаковая темная кофта вместо пиджака.) «Не обижайся, Юлка, — перебил он себя. — Я же прав. В латуни он, может быть, разбирался, но в живописи — ни черта». Вздохнув, мама кивнула.

«Но задумаемся на секунду, — продолжал Неизвестный. — Какой-то художник с ним разговаривает. И он тоже доказывает, оправдывается. Какой свежестью нейтронов в душе нужно обладать. Я должен благодарить товарища Шелепина, который из бравого комсомольца быстро превратился в матерого кэгэбиста. Он уже раньше обещал послать меня за мое искусство на урановые рудники. После такого обещания мне ничего не оставалось, как не испугаться, иначе разговор с Хрущевым не получился бы. Он поразительно чутко чувствовал ложь.

Вообще при такой власти, какой обладали Хрущев и вся эта свора, я ожидал величия. Но в Манеже была какая-то мелкая вакханалия; какие-то неуклюжие, глупые, толстоухие карлики. Тaм oдин Суслов чего стоил — дергающаяся и зловещая, как параноик, птица. Сам Хрущев выделялся в этой толпе энергетикой, природным умом и хитростью — у меня было чувство энергетического родства с ним: мой человек! Не по культуре — он был совершенно невежественен.