Никита Хрущев. Вождь вне системы

Дома Хрущев не раз рассказывал, как уже после Пастернака, но еще до Солженицына, он с Сусловым поспорил о литературе. Главный идеолог хотел запретить рассказ Эммануила Казакевича «Синяя тетрадь»: там Ленин и Зиновьев бегут из петроградской тюрьмы в Разлив, и Зиновьев в ссылке называет Ленина «товарищем». Суслов был возмущен: Зиновьев осужден как враг народа, поэтому не может быть Ленину товарищем. Хрущев — поражен: «Но они друзья, жили в одном шалаше». Он вспомнил, как Зиновьев рассказывал анекдот о Сталине: «Почему Иосиф всегда ходит в сапогах? Чтобы не подмочить ноги, потому что в делах он по уши в луже…»

Первый секретарь отлично понимал, что миф об исторической действительности для идеологии важнее исторической реальности, но все-таки сетовал: «Ограниченный кругозор Суслова наносил большой вред. Мы думали, что включим его в аппарат и он улучшится, изменится, но получилось наоборот». С Казакевичем тогда обошлось, и по «Синей тетради» даже сделали фильм, который после снятия Хрущева тоже быстро сняли.

А пока интеллигенция ликовала по поводу триумфа Феллини. Казалось, вот-вот, и оттепель превратится в настоящее тепло.

С одной стороны, в начале 1960-х именно непоследовательные, но все же направленные на обеспечение большей свободы действия Хрущева меняли культурное и социальное сознание советских людей. С другой — нельзя не согласиться с Солженицыным: «Поднималась уже общая контратака сталинистов, которую недальновидный Хрущев с благодушием поддерживал… От него мы услышали, что печать — дальнобойное оружие и должно быть проверено партией»[844].

Показывая «оттепель», «Застава Ильича» знаменовала ее конец. Публичное чтение стихов в клубах стало традицией, но идеологический откат нарастал — уже не за горами были серьезные гонения за слова. Иосифа Бродского официально заклеймили «окололитературным трутнем» в 1963 году[845], а первые суды над тем, что он «систематически не выполняет обязанностей советского человека по производству материальных ценностей и личной обеспеченности», состоялись весной 1964-го, еще при Хрущеве[846].

Тогда же начались преследования Андрея Синявского и Юлия Даниэля, пишущих под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак, за критические слова и мысли их литературных персонажей. Терца — за напечатанные в «тамиздате», во Франции, рассказы и эссе о социалистическом реализме, Аржака — за повести «Говорит Москва» и «Искупление». Если раньше передача «Доктора Живаго» за границу была скандалом, теперь выход произведений за кордон становился преступлением. Суд над этими авторами произошел уже после отставки Хрущева, в 1966 году. Но он был специально громкий и публичный — имея в виду и поверженного первого секретаря — вот до какой крамолы довела страну хрущевская либерализация.

Интеллектуальная и религиозная жизнь СССР начала уходить в подполье — в диссидентство и самиздат. До хрущевских, сусловских и других нападок мастера культуры религией особенно не интересовались, но напор сверху заставил всех «гонимых» объединяться против системы. Библию теперь читали не только верующие, но и интеллигенция. В 1970-х мама хранила такую темно-зеленую книгу с «крамольным» крестом на обложке в глубинах шкафа рядом с другой самиздатской литературой, спрятанной под блузками и шарфами. Тогда же знаково крестилась Светлана Аллилуева. В Москве получили известность своими протестными выступлениями священники Александр Мень и Глеб Якунин. Сахаров, абсолютно человек науки, выступал и писал письма в защиту религиозных прав.

В результате этот союз интеллигенции и церкви создал костяк советского диссидентства, которое расцвело во время Брежнева. Ведь в отличие от времен Хрущева, когда с властью еще можно было спорить, брежневское государство совсем загнало религиозную, художественную и интеллектуальную жизнь в подполье.