Никита Хрущев. Вождь вне системы

В июле произошло еще одно международное событие, которое повлияло на внутренний расклад в Кремле. К 1964 году с продвижением реформистских идей Евсея Либермана Хрущев все решительнее отказывался от своих прошлых заверений, что потребности потребителей надо подчинять интересам защиты государства. Частью его плана по «разрядке» между Западом и СССР стал визит Аджубея в Бонн, чтобы заложить основу для нормализации отношений с Западной Германией.

Алексей Иванович и Рада Никитична часто ездили за границу как посланники неофициальной «мягкой силы» Кремля; и с Кеннеди встречались в Вашингтоне в январе 1961 года, и с папой Римским Иоанном XXIII в Риме в марте 1963-го. Поездка в Ватикан была эпохальной: впервые с царских времен важные представители СССР лично беседовали с главой самой многочисленной христианской религии мира. Хрущев собирался заключить дипломатические отношения с католическим государством и прислал Иоанну личное письмо и премию «За мир и гуманизм».

С ФРГ идея была такой же. Июльский визит Аджубея под предлогом общения с коллегами-журналистами был наполнен встречами с важными политиками — мэром Западного Берлина (и будущим канцлером) Вилли Брандтом, федеральным канцлером Людвигом Эрхардом и другими. Это должно было создать основу для желанных экономических отношений с Бонном. Но обаятельный (и уже окончательно зарвавшийся от близости к власти) Алексей Иванович наобещал немцам разных уступок со стороны Советского Союза, возможного разрушения Берлинской стены и т. д., намекая, «что Ульбрихт не вечен»[856]. Разрядка между СССР и ФРГ могла изменить политический климат во всей Европе, что особенно настораживало Польшу и ГДР. Польшу, так как после войны она владела частью немецких территорий; ГДР — а вдруг Хрущев ее сдаст в угоду другим, более выгодным теперь, немцам, как когда-то это собирался сделать Берия.

За личным кремлевским эмиссаром внимательно следили разведки этих соцстран; все его частные, болтливые (и часто пьяные) разговоры записывались по заданию Вальтера Ульбрихта, а потом отправлялись в Москву. Когда на Хрущева свалилась эта информация, он попросил Аджубея написать объяснительную, что это он там «наболтал лишнего». Но поздно, доносы от Ульбрихта пришлись как нельзя кстати для заговорщиков, и потом на вопрос «Почему убрали Хрущева?» министр иностранных дел Громыко прямо отвечал: «Потому что он послал Аджубея в Бонн»[857].

Гонтарь, который продолжал общаться со «сместителями» первого секретаря и после его отставки, говорил, что тот потерял власть на 50 % из-за Аджубея. По словам Брежнева: «Аджубея специально подпаивали, приглашали, подхалимничали, чтобы он трепался. А он думал, что это все ему, что он важный, что он незаменимый». Он практически открывал «ногой» дверь в кабинет Хрущева, когда другие — Косыгин, Громыко — сидели в очереди в приемной. Он, теперь знаток всего, и нагрубить им мог в пылу спора о том, что «демократично», а что нет, и с Гонтарем делился: «Хрущев без меня пропадет, он беспомощен, надо ему помогать». Мама говорила про прадедушку: его погубили «лесть и власть». То же самое можно сказать и об Алексее Ивановиче.

Летом 1964 года импульсивный и своевольный стиль первого секретаря безмерно раздражал его коллег. Вместо его несогласованных реорганизаций они хотели предсказуемого руководства. Аппаратчики были обеспокоены не только будущим государства, они были обеспокоены своим будущим в нем. Особенно нервничал Леонид Ильич, уволенный с поста главного в Президиуме Верховного Совета.

После инсульта Козлова в 1963-м Хрущев разделил работу второго секретаря между двумя членами Президиума — Брежневым и первым секретарем ЦК Украины Николаем Подгорным. Оба были назначением недовольны — Брежневу приходилось делить власть, а Подгорный терял управление собственной украинской вотчиной. Этой перестановкой первый секретарь сразу создал себе не помощников, а противников.