Никита Хрущев. Вождь вне системы

Через два года после отставки прадедушка начал записывать свои мысли на магнитофон. Вдохновителем этих мемуаров был мой отец Лев Петров. Будучи журналистом (и, по некоторым данным, полковником 2-го управления ГРУ, хотя мама так плохо относилась к этой части его карьеры, что было не ясно, для нее слово «полковник» было ругательным ярлыком или его настоящим чином), он жил в Америке, где каждый начальник на пенсии пишет мемуары, и понимал, как важно оставить свое слово для потомков. Из Хрущева воспоминания били ключом, но сначала он отмахивался. Папа его убеждал: вы и так всем все рассказываете, теперь будете делиться историями с магнитофоном. Никита Сергеевич корил себя за то, что недостаточно сделал для борьбы со сталинизмом; хотел объяснить, что «секретный доклад не был попыткой прикрыть собственное участие в репрессиях», заговором с целью унизить генералиссимуса или уничтожить соперников. Он не хотел искажать коммунизм, как это представляли при Брежневе; он хотел его исправить: признать, что коммунистические вожди могут ошибаться, покаяться, что не отменил цензуру…

Мой отец принес ему немецкий диктофон «Uher Report 4000», и прадедушка, увлеченный незнакомой ему техникой, начал диктовать свои размышления, воспоминания и исторические оценки.

Без аудитории было трудно, и папа, который теперь с удовольствием слушал прадедушкины рассказы (как он с изумлением говорил маме, «очищенные от вождистской чепухи, они стали очень увлекательными»), сидел с ним за столиком под яблонями или на террасе и следил за записью на диктофонные бобины. Он же делал первые расшифровки. Хрущев был занятным рассказчиком, но перенесенная на бумагу проза становилась скучнее. Поклонник Эрнеста Хемингуэя (когда-то с друзьями он перевел на русский его роман «Праздник, который всегда с тобой»), папа пытался сделать размышления бывшего главы государства яснее и строже. Но, прочитав его записи, прадедушка остался недоволен: язык будущей книги был непохож на привычный ему многословный стиль.