Никита Хрущев. Вождь вне системы

Тогда за напечатание текста взялась прабабушка. Она тоже поправляла язык мемуариста; к тому же часто критиковала его подход и настаивала на переосмыслении интерпретации событий. Не потому, что была не согласна, потом рассказывала она, а потому, что «я так за вас всех боялась»: «Выйдешь за рамки, и все, КГБ тут как тут. Прадедушка раздражался, что я не машинистка, а печатаю с комментариями и не очень быстро». Тогда в 1967 году в расшифровку включился Сергей, наняв в стенографистки свою коллегу Леонору Финогенову. Их стараниями воспоминания Хрущева переносились на бумагу почти дословно, а все остальные участники были исключены из процесса, как впоследствии оказалось, не только ради точности стиля. В центре интриги встал Виктор Луи, а начало этому, как и с мемуарами, положил мой отец.

Папа общался с Виктором, настоящее имя которого было Виталий Евгеньевич, по «шпионской» — с которой отца теперь подвинули — и по журналистской работе — он оставался в АПН на должности главного редактора редакции стран Северной Америки и периодики Англии. В 1966 году папа и Виктор Суходрев, главный переводчик Кремля, привезли Луи в Петрово-Дальнее для беседы с Никитой Сергеевичем.

Вячеслав Кеворков в своем «романе» о Луи «Человек с легендой» — издательство так и называет эту книгу романом, «написанным на основе воспоминаний, продиктованных автору самим „королем дезинформации“», — рассказывает, что Петров был инициатором, вдохновителем, организатором и вообще всем, что касалось воспоминаний прадедушки. Инициатором и вдохновителем папа действительно был, но организация их публикации в США принадлежит дяде Сергею, которому в этом помогал Виктор Луи.

В своей книге 2010 года автор — не поклонник сына Хрущева — стремится забрать у Сергея лавры беспрецедентных воспоминаний. Кеворков показывает Луи героем, а не хитроумным дилером, а моего папу благодетелем человечества. Мысли отставленного первого секретаря, пишет он, стали известны миру благодаря Петрову, «человеку неординарного ума и большого обаяния»: «Связав себя родственными узами с правящим кланом, он сумел остаться в стороне от внутриклановых страстей и долгое время наблюдал за жизнью самобытного правителя как бы со стороны… В отличие от многих других, Петров не восхвалял тестя, но и не возводил на него хулу, придерживаясь какого-то особого баланса в оценке»[913].