Николай Булганин. Рядом со Сталиным и Хрущевым

После царского правления, после Первой мировой войны, а потом и самоистребляющей Гражданской, народу нужны были прорыв, свет будущего, человеческое житьё. И идеи большевиков, и власть советов отвечали на каком-то историческом периоде этим посылам. А ортодоксальные цитаты неизлечимых марксистов – этот звон можно было тогда и потерпеть. На лозунгах он даже тогда был подходящ для прогресса. Лишь потом он постепенно превращался в удручающую карикатуру.

Это небольшое «отступление» я позволил себе, чтобы дать очертания той обстановки, которая наступила в конце тридцатых. Партийная идеология террора, эксплуатация при индустриализации, проведении жесточайшей коллективизации, репрессивное истребление требовали от партии, его идеологов каких-то новых теоретических установок, постулатов, лозунгов и неких оправданий всему тому, что происходило.

Словом, Сталин, который, безусловно, считал себя теоретиком партии, который подавал себя продолжателем дела Ленина, а идейным врагам не давал спуску, должен был высказать какое-то обоснование наступившего периода в развитии страны. Скорее всего, ему нужны были идеологические подпорки для своей фигуры, своего культа. Трудно сказать, кто был ему суфлёром, возможно, он и сам пришёл к этому положению, вернее, воспользовался тем, что уже было проговорено тысячи раз из других уст, и чему он сам прежде сопротивлялся.

Историк Ю.Н. Жуков трактует так положение дел: «Совершенно не заботясь о том, что сам же опровергает большинство собственных статей и речей, Сталин лишь на первый взгляд немотивированно вернулся к кардинальному для всей партии вопросу: о возможности построения социализма в отдельной стране – в СССР.

14 февраля 1938 года, всего месяц спустя после открытия первой сессии ВС СССР и январского пленума, «Правда» на третьей полосе, отводимой тогда обычно для теоретических материалов, опубликовала «Письмо т. Иванова и ответ т. Сталина». Фактически же статью Иосифа Виссарионовича в столь излюбленной им катехизисной форме, усвоенной им, видимо, ещё во время обучения в тифлисской семинарии. В «ответе», после всех громогласных заявлений о полной победе социализма как по поводу принятия новой Конституции, так и в связи с подведением итогов выполнения второго пятилетнего плана, Сталин вдруг вернулся к сакраментальному вопросу: «можно ли считать победу социализма в нашей стране окончательной, то есть свободной от опасности военного нападения и восстановления капитализма при условии, что победа социализма имеется только в одной стране, а капиталистическое окружение продолжает существовать?»

Для начала как бы не от себя, а ссылаясь на резолюцию XIV партконференции (апрель 1925 года), заявил: «Ленинизм отвечает на эти проблемы отрицательно. Ленинизм учит, что окончательная победа социализма в смысле полной гарантии от реставрации буржуазных отношений возможна только в международном масштабе». И тут же, со ставшей обычной для него нескромностью, прямо ссылаясь на самого себя, Сталин добавил: «Окончательная победа социализма есть полная гарантия от попыток интервенции, а значит, и реставрации». Но полагая, что и двух однозначных объяснений для доказательства новой, хорошо забытой старой истины может оказаться недостаточным, в третий раз, уже без ссылок, повторил, снова используя риторический приём вопросов и ответов: «Можно ли считать победу социализма в одной стране окончательной, если эта страна имеет вокруг себя капиталистическое окружение и если она не гарантирована от опасности интервенции и реставрации? Ясно, что нельзя». И лишь вслед за тем попытался сформулировать довольно эклектичное определение того строя, который, по его мнению, установился в СССР, соединив обещанную утопию и очевидную реальность. «Это называется у нас победой социализма или, точнее, победой социалистического строительства в одной стране… Но так как мы живём не на острове, а «в системе государств», то мы говорим открыто и честно, что победа социализма в нашей стране не является окончательной.

В подобном, лишь внешне межеумочном определении крылось очень многое. И горькое разочарование в прежних революционных взглядах, столь решительно отстаивавшихся Сталиным последнее десятилетие. И откровенное признание ошибки при определении цели, к которой должно было привести всё, чем были заполнены последние годы – индустриализация, коллективизация, борьба не на жизнь, а на смерть со вчерашними единомышленниками, с соратниками по ПБ, и приведшая к массовым репрессиям. И слишком поздно пришедшее понимание, что страна вновь, как в революцию, при переходе к НЭПу, при принятии первого пятилетнего плана, оказалась на распутье. И что нет иного выхода, нежели возвращение Советского Союза к нормальному, естественному развитию. И, главное, признание того, что ситуация, сложившаяся в мире, прямо угрожает СССР войной, то есть интервенцией и возможной в случае поражения реставрацией капитализма.

В силу всего этого статья Сталина сразу же оказалась как бы забытой.