Никто не выйдет отсюда живым

Вопрос остался без ответа и был быстро забыт, а обвинение тем временем представило в качестве улики запись, сделанную на маленькую кассету кем-то из публики. Магнитофон поставили на перила скамьи присяжных и включили кнопку «воспроизведение». В следующие час и пять минут зал был заполнен дымчатыми звуками музыки «Doors» и раскатами голоса Джима Моррисона.

– Че, никто не хочет полюбить мою задницу?.. Вы – скопище ё… аных идиотов! вы все – сборище рабов!.. Я не говорю о революции, я говорю о том, что стоит немного повеселиться… Я говорю о любви… Я хочу изменить мир… Ладно-ладно, я хочу видеть здесь какое-нибудь действие, хочу видеть какое-нибудь движение, я хочу увидеть хоть несколько человек, которые поднимутся сюда и повеселятся. Никаких пределов, никаких законов, давайте же!

– Видите ли, – говорит Харви Перр, – Джим и Макс согласились на прослушивание записи потому, что они хотели показать: все было сказано в контексте, все было продиктовано ритмом. Это была некая поэма, порыв, и, по утверждению защиты, непристойность была неотъемлемой частью этого произведения. Когда он сказал «ё… аных», он говорил о любви. «Е… аться» означает любить. Я имею в виду, что, при всей своей непристойности, на самом деле он призывал публику восстать. Восстать против задранных цен на билеты, восстать против системы и просто любить друг друга. Он сказал: «Е… и своего соседа». И все это подчинялось ритму, как и стихи Джима. Это было похоже на большую, шумную, пьяную поэму, призывающую к восстанию. Совсем как у Дилана Томаса.

Вечером в пятницу Джим улетел в Лондон, где сел на маленький самолет и отправился на остров Уайт, чтобы вместе с остальным «Doors» дать единственный концерт, который им удалось сохранить из всего отмененного европейского турне. Он состоялся вечером в субботу, и Джим не спал тридцать шесть часов. «Doors» вышли на сцену в два часа ночи, а после появились «Who» – группа, ради который не спала публика. «Doors» выступали в неподходящем для них месте – на открытой площадке – и в ужасных условиях, при холодном ветре, недостаточном освещении и на аппаратуре сомнительного качества. По описанию одной из британских газет о поп-музыке, это было «все равно, что слушать альбом „Doors“ на дрянном магнитофоне, который тянет пленку». Джим явно был не в ударе и весь концерт безвольно провисел на микрофонной стойке. После этого он несколько часов бродил по территории фестиваля, давая короткие поверхностные интервью журналистам британских журналов, а в основном – разглядывая публику. К тому времени, когда Джим вернулся в Лондон, он принял решение: фестиваль на острове Уайт был его последним выступлением на публике.

В среду обвинение закончило изложение выдвинутой версии, представив еще двух свидетелей, шокированных богохульством Джима, после чего настала очередь защиты.

Боб Джозефсберг просил оправдательного приговора на том основании, что само обвинение вызывало множество вопросов. Судья Гудман небрежно отклонил прошение, а затем установил ограничения для защиты. Он заявил, что будет допущено только семнадцать свидетелей – столько же вызвало обвинение – и среди них не должно быть «так называемых экспертов».

За остаток того дня и весь последующий Макс и его партнер по залу суда опросили первых пятерых свидетелей защиты. Все они показали, что сидели на местах, откуда прекрасно было видно сцену, и они не видели, как Джим раздевается. Свидетели были убедительны, но столь же убедительны были и свидетели обвинения, которые утверждали, будто что-то видели. В зале воцарилась скука, столь же невидимая, но ощутимая, как кондиционированный воздух. Когда в конце дня был объявлен одиннадцатидневный перерыв, это было воспринято почти с облегчением. Джим и Бейб улетели в Нассо[57], где встретились с Фрэнком и Кэти Лишандро, чтобы неделю позагорать и отдохнуть.

На очередном заседании суда, четырнадцатого сентября, защита вызвала не менее десяти свидетелей за два с половиной часа, а на следующий день опросили еще пятерых. (Защита уже исчерпала установленный судьей лимит в семнадцать человек, но никто не считал свидетелей, так как Макс торопился.) Это были домохозяйки и студенты, врачи и полицейские, и все они эхом вторили предыдущим показаниям защиты: они не видели, чтобы Джим раздевался. Это выглядело так, словно половина Майами пришла на прослушивание, чтобы получить одну и ту же роль в пьесе, настолько похоже звучали заявления свидетелей. Каждый раз, когда судья спрашивал Терренса Макуильямса, не желает ли он провести перекрестный допрос, тот отказывался.

Суд шел ни шатко ни валко больше месяца, зато теперь стремительно близился к концу. Даже показания Джима и других музыкантов «Doors» шестнадцатого и семнадцатого числа не были особо запоминающимися.