Никто не выйдет отсюда живым

Обвинение вызвало в этот день трех свидетелей. Первой из них была женщина-полицейский, которая в июне утверждала, что не слышала богохульств, но теперь смутила обвинителя, проболтавшись, что вообще-то она слушала запись концерта. Вторым свидетелем был студент университета, фотографировавший концерт, который сказал, что не видел обнаженных половых органов. Этот свидетель разочаровал сторону обвинения, но со следующим дело опять вернулось в привычное русло. Это был рыжеволосый парень двадцати двух лет по имени Боб Дженнингс, который подписал первоначальную жалобу на Джима, а теперь обильно цитировал монолог Джима на концерте и клялся, что Джим оставался обнаженным от пяти до восьми секунд. Этот свидетель давал очень убедительные показания, и единственным уроном, который смог нанести ему на перекрестном допросе Макс, было признание, что последние три года свидетель был клерком в аппарате прокурора штата, и там же работала его мать, а его сестра была секретарем местного судьи. Джим с друзьями теперь не сомневались, что парень был марионеткой в руках людей, работающих во властных структурах или с ними связанных.

– Иди к себе в комнату, – сказал Джим Патриции, выпив пару рюмок в гостиничном баре. – Я пойду переоденусь и через полчаса буду у тебя.

Через полчаса состоялся давно назревавший разговор.

– Я понимаю, что сейчас не самое лучшее время и место, чтобы просить принимать решение по этому поводу, – начала Патриция, – суд и все прочее, но есть факт: это произошло, и теперь…

Джим натянуто улыбнулся и ответил:

– Разберемся…

– Послушай, я сама от этого не в восторге, ты же знаешь. Но случилось так, что ты – единственный, кого я могу считать достойным стать отцом моего ребенка, и сейчас, когда все это произошло, я не знаю, что делать. Думаю, ты обязан дать мне немного больше, чем свою чековую книжку.

Джим бросил на Патрицию быстрый взгляд, затем отвел его в сторону:

– Если ты оставишь ребенка, это разрушит нашу дружбу. Ребенок совсем не изменит мою жизнь, но он в корне изменит твою, и навсегда.

– Я могу и в суд подать.

Джим был заметно ошарашен этой фразой.

– Еще один суд? Валяй, имеешь право, будет еще один процесс, совсем как тот, что идет сейчас. Но это история небыстрая. Сначала тебе придется родить ребенка: это еще месяцев шесть, что ли. Потом тебе придется назначить предварительное слушание, с анализами крови и прочими прелестями, просто чтобы выяснить, есть ли у тебя основания возбудить дело. А я буду отрицать все обвинения, и тебе придется искать свидетелей, а ты можешь никого не найти, потому что я перекуплю всех раньше. И даже если ты в конце концов доведешь дело до суда, ты можешь и не выиграть его, а для меня это будет невероятная реклама, которая будет тебя бесить. Но даже если ты в конце концов выиграешь, чего ты всем этим добьешься? Немного денег, немного удовлетворения и масса неприятных чувств. Не думаю, что ты сама считаешь, что дело стоит того.

– Поверить не могу, что ты это говоришь, – прошептала Патриция, обливаясь слезами.

– Ну а что бы ты хотела от меня услышать?

– Не знаю, черт бы тебя побрал! А то, что это наш ребенок, твой и мой, а не твой и Памелы, тоже роли не играет?

– Для меня – нет, никакой роли. Я не потяну ребенка. Никакого ребенка. Я не могу это себе позволить и не хочу ответственности.

– Единственная причина, по которой ты не можешь себе этого позволить, – эмоциональная, – возразила Патриция.

– Ну ладно, но не лучше ли тебе завести ребенка от того, кто хотел бы стать его отцом?

– Несомненно. И что ты предлагаешь?

– Выбор за тобой. Если ты решишь родить ребенка, это будет твой ребенок. Если ты захочешь сделать аборт, я заплачу за него и приеду в Нью-Йорк, чтобы побыть с тобой, когда тебе будут его делать, даю тебе честное слово, что приеду. Я буду там вместе с тобой, и все будет прекрасно, вот увидишь. Ты можешь записаться на выходные, у меня как раз на суде перерыв, а потом мы могли бы вместе куда-нибудь съездить.

Патриция изучала свои ногти, кольца, кончики рыжих волос длиной по пояс, затем заглянула Джиму прямо в глаза.

– Договорились, – сказала она холодно и тихо.

Повисла долгая-долгая пауза, затем Джим расплылся в своей знаменитой мальчишеской улыбке и задумчиво произнес:

– Знаешь, а это был бы совершенно удивительный ребенок, гений в мать и поэт в отца.

– Весьма вероятно, – ответила Патриция сухо. – Но вряд ли это можно назвать достаточной причиной, чтобы завести его. Это не какой-нибудь эксперимент, знаешь ли: посмотреть, смогут ли двое замечательных людей произвести на свет замечательное потомство. Как ни крути, я не очень-то люблю детей, и единственная причина, по которой я могла бы родить ребенка, – что это твой ребенок. А это, наверное, самая худшая причина из всех, чтобы рожать детей от кого бы то ни было.

Джим никак на это не отреагировал, но сказал:

– Знаешь, такого никогда раньше со мной не бывало.

Патриция взорвалась:

– Не вешай мне лапшу на уши! Я знаю, что бывало. Мне говорили как минимум о четверых, и я знаю о факте со Сьюзи Кримчиз, и…