Никто не выйдет отсюда живым

Грэхэм с каменным лицом продолжал орать:

– Согласно контракту группа должна была приехать сюда час назад! А это значит – все четыре участника группы! Включая Джима Моррисона! – Грэхэм направил на Джима свой палец: – Он что, набухался?

С того самого момента, как Джим появился на сцене, начался хаос. Публика, в экстазе от музыки и наркотиков, боготворила Джима. А он метался по сцене, повергая в отчаяние осветителя на балконе. Джим ходил по краю высокой рампы, свешиваясь над осветительными приборами в оркестровой яме, размахивал микрофоном как лассо, со свистом крутил его над головами слушателей. Кому-то из стоящих ближе к сцене неслабо попало.

Билл Грэхэм выскочил из своего кабинета на втором этаже в зрительный зал и стал проталкиваться сквозь толпу. Он размахивал руками, привлекая внимание Джима. Джим продолжал вертеть микрофоном с закрытыми глазами под грохочущую музыку. Наконец Джим отпустил микрофон, и тот полетел в Грэхэма как снаряд, ударил его в лоб и повалил на пол.

В гримерке после концерта Джим принялся спорить с Эшером, что тот не посмеет его ударить, но Эшер прекратил спор, мигом отправив Джима в нокаут.

В ноябре «Doors» стал появляться на полосах лучших изданий и списка «А»: «Ньюсуик», «Тайм», «Нью-Йорк таймс», «Вог». И это были не просто упоминания о группе или обязательные обзоры дисков – сливки журналистского сообщества пытались разобраться в этом феномене и дать определение «Doors».

В любимой кожаной шляпе и с редкой улыбкой. Фото Пола Феррары

Шестого ноября «Ньюсуик» писал: «Вращающиеся Двери распахнуты: Холодная сталь, странные резкие звуки, мир Хэллоуина и запретный плод». 15-го «Вог» напечатал фотографию голого по пояс Джима, с серебряным индейским ремнем кончо вокруг шеи – в качестве иллюстрации к статье профессора-искусствоведа, который пояснял американскому среднему классу, что Джим «задевает людей за живое. Его песни мрачные, пропитанные фрейдистским символизмом, поэтичные, но не милые, переполненные образами секса, смерти и трансцендентности…

Джим Моррисон пишет так, словно Эдгар Аллан По возродился в облике хиппи». Двадцатого «Тайм» перепечатал выдержку из биографии Джима, написанной для «Electra»: «Мне интересны в первую очередь бунт, беспорядок, хаос», затем описал его музыку как поиск, который «приводит „Doors“ не только к таким популярным ориентирам молодой ищущей души, как отчужденность или секс, но в царство символизма бессознательного – в зловещие ночные миры, заполненные пульсирующими ритмами, вызывающими дрожь металлическими нотами, тревожными образами». На фотографии, сделанной за кулисами, Джим стоял в черной коже, обмякнув, словно под действием наркотиков, спрятав лицо от камеры.

«На самом деле у нас не было общепризнанного мужского секс-символа с тех пор, как не стало Джеймса Дина, а Марло Брандо отрастил брюшко, – писал Говард Смит, ведущий модной колонки в „Вилледж войс“. – Дилан скорее привлекает своим интеллектом, a „Beatles“ всегда были слишком милыми, чтобы быть по-настоящему сексуальными. И вот появился Джим Моррисон из „Doors“. Если мне не изменяет чутье, он надолго станет сильнейшим объектом массового либидо».

Свое предсказание Смит подкрепил фотографией, сделанной Джоэлом Бродски, которую потом в «Elektra» стали называть «Фото молодого льва». Это был поясной портрет Джима: обнаженная грудь и одна тонкая нить бус Глории Стейверс, подбородок Стива Каньона[34], чувственные приоткрытые губы, обжигающий взгляд, короткие бачки, подчеркивающие высокие скулы, прическа а-ля Александр Македонский.

Портрет для журнала «16». Фото Глории Стейверс

Даже более циничные критики признавали, что Джим Моррисон – колоссальная фигура, супермен от культуры, способный стать для молоденьких девушек и многих мужчин предметом обожания, а для интеллектуалов – источником мудрости. Интеллигентный нью-йоркский критик Альберт Гольдман назвал Джима «вышедшим из прибоя Дионисом» и «хипповым Адонисом», а Дигби Диль, который вскоре станет книжным обозревателем «Лос-Анджелес таймс», для описания Джима использовал выражение Нормана О. Брауна «полиморфная извращенная инфантильная сексуальность».

Во время следующего приезда «Doors» в Нью-Йорк Джим, пьянющий, с бешеными глазами, в полночь завалился в бутик в Нижнем Ист-Сайде, где они с Памелой заказывали себе несколько пар брюк-клеш у старинной подруги. Трина Роббинс жила в комнате в магазине, и, когда Джим постучался в окно, она проснулась и пустила его внутрь. «Он ничего не сказал. Он просто вошел, разделся и стоял, голый, не двигаясь. Знаете, он был так прекрасен. Казалось, он немного смущен, но потом он спросил меня, собираюсь я раздеваться или нет».