Никто не выйдет отсюда живым

От последнего стихотворения в этой тонкой книжице веяло безнадежностью не меньше, чем от остальных. Это не получившее названия описание последствий апокалипсиса казалось путешествием по пустыне.

Стихи представляли собой глубокий, пристальный взгляд на кровоточащие раны крайнего отчаяния Джима, которое, быть может, нельзя понять и объяснить, но которое было так крайне четко и ярко выражено в его поэзии.

Четыре нью-йоркских журналиста, собравшихся в телевизионной студии, казалось, были поражены, когда Джим быстрым шагом вошел в студию тринадцатого канала.

Когда они последний раз видели его в «Madison Square Garden» пять месяцев назад, он был чисто выбрит и одет в черный кожаный костюм. Теперь же он был с окладистой бородой, в солнцезащитных очках, полосатых хлопчатобумажных штанах, курил длинную тонкую сигару и выглядел этаким соблазнительным мускулистым Че Геварой. По-прежнему харизматичный, теперь он был трезв и мил и расточал всем вокруг заверения, что он рад оказаться в студии образовательного телевидения, где нет цензуры, а беседы и музыку воспринимают всерьез.

Слова Джима об отсутствии цензуры были не просто случайной фразой, потому что «Doors» собирались показать неотредактированный вариант песни «Построй мне женщину». Когда год назад эта песня была включена в концертный альбом, фразу «Воскресный водила / Христианский мудила» пришлось вырезать. Но в эфире «Паблик бродкэстинг сервис»[41] эти строчки остались, хотя Джим смягчил текст, произнеся нецензурное слово достаточно невнятно.

«Doors» выступили также с длинной музыкальной поэмой, которая позже даст название их четвертому альбому – «Тихий парад», а во время десятиминутного интервью группы Ричарду Гольдштейну Джим достал экземпляр «Новых творений» и прочитал несколько стихотворений. Когда Джима спросили, хочет ли он, чтобы его и дальше воспринимали как «эротического политика», он впервые публично признался, что всего лишь хотел дать журналистам «ударную фразу», которую все они так жаждут найти.

Это был «новый» Джим Моррисон – честный, серьезный, вежливо уходящий от разговора о Майами «по настоянию адвоката», по-мальчишески очаровательный, фонтанирующий стихами. Но для любого, кто присмотрелся бы к нему, было очевидно, что Джим снова манипулировал прессой: сменив гардероб, отрастив бороду, делая акцент на своей поэзии, откровенно рассуждая о своем макиавеллиевском прошлом, он создавал себе другой имидж. И этот имидж был гораздо честнее. Не то чтобы предыдущий образ Джима в черной коже был ненастоящим, но он имел свои границы, и Джим явно из него вырос. С его новым образом и жизненными принципами было гораздо проще жить. Джим учился.

Фото Джерри Хопкинса

Интервью в «Паблик бродкэстинг сервис» было у Джима первым после Майами. Второе он дал менее чем через неделю, корреспонденту из Лос-Анджелеса для журнала «Роллинг стоун». Именно оно (по мнению Джима) сильнее всего разрушило его прошлый имидж. Джим четыре раза встречался с Джерри Хопкинсом в течение двух-трех недель и дал свое самое обширное и, возможно, самое глубокое интервью. Казалось, он страстно желал понравиться, желал быть понятым. Поэтому он медленно и осторожно подбирал слова – так огранщик изучает необработанные драгоценные камни.

Как и ожидалось, Джим отказался говорить о Майами, как он пояснил, по юридическим соображениям. Зато он вдруг упомянул о своей семье, вскользь, но честно и объективно – раньше он никогда себе такого не позволял. Джерри спросил Джима, зачем он мистифицировал свое прошлое. Джим на секунду задумался, прежде чем ответить, затем сказал:

– Просто не хотелось их во все это впутывать. Если вам действительно нужна какая-нибудь личная информация, ее довольно легко найти. Сразу же после рождения у нас снимают метрики, и так далее. Думаю, я сболтнул про смерть родителей просто шутки ради. У меня есть брат, но я не видел его около года. Я вообще ни с кем из них не вижусь. Сейчас я сказал на эту тему больше, чем когда-либо.

Ответ раскрывал не многое, но сам факт, что Джим вообще смог подтвердить существование своей семьи, многое говорил о том, что он всерьез задумался о своих жизненных проблемах. Или, как упомянул однажды в интервью Билл Сиддонс, «у Джима было множество чертиков, которые носились внутри него. Думаю, сейчас их стало поменьше. Кажется, у него получается избавляться от них».

Иногда его ответы были тщательно продуманы:

– Меня интересует кино, потому что для меня из всех художественных форм это наибольшее приближение к фактическому потоку сознания, как в царстве снов, так и каждодневном восприятии мира.

А вот какое определение он дал ритуалу:

– Это нечто вроде человеческой скульптуры. С одной стороны, это искусство, потому что оно придает энергии форму, а с другой стороны это обычай, привычно повторяющийся план или действо с определенным смыслом. Это пропитывает все вокруг. Это как игра.

Или вот такая мысль:

– Логическое продолжение нашего существования – это есть Бог, а логическое продолжение жизни в Америке – стать президентом.