Никто не выйдет отсюда живым

Каким бы отталкивающим ни был временами Джим, он без труда заводил приятелей. На самом деле большинство его знакомых в районе Александрии входили в элиту школы Джорджа Вашингтона, в том числе несколько школьных знаменитостей – редактор школьного журнала (избранный «самым умным учеником класса») и президент студенческого союза. Все они боролись за внимание Джима – подсознательно копировали его манеру разговаривать, перенимали его любые фразочки «А вот это круто!» и «У-у-ух… ты пронял меня до самых го-над!», подбивали его пойти на парное свидание (он всегда отказывался); обменивались байками, которые со временем стали называть «историями Джима Моррисона».

Магнетизм Джима стал очевидным, пусть и не вполне объяснимым.

– Мы были настолько чертовски прямолинейны, – вспоминает его приятель-одноклассник, – что, когда кто-нибудь совершал эти ужасные выходки, которые нам так хотелось отчебучить, мы чувствовали себя в какой-то мере удовлетворенными, и нас тянуло к Моррисону. Он был для нас центром притяжения.

У Тэнди Мартин иная точка зрения.

– Когда учишься в старших классах и выделяешься… вот, например, мне хотелось вступить в студенческое братство, потому что я хотела быть «как все», но я знала, что это не круто, и я просто не могла так поступить. Меня пригласили в самое уважаемое общество, и когда я пришла домой, то плакала всю ночь, потому что знала, что придется отказаться. Это было эмоциональное потрясение. Когда ты считаешь, что прав, но все вокруг поступают иначе, а тебе всего пятнадцать лет, происходит вот что: у тебя разрывается сердце. На нем появляется шрам. В пятнадцать лет все хотят принадлежать к какой-нибудь группе. Джима пригласили вступить в AVO, в то самое

студенческое сообщество, и он отказался.

Во время учебы в школе Джорджа Вашингтона Джиму без всяких усилий удавалось поддерживать средний балл 88,32 из 100, и дважды его вносили в почетный список учащихся. Его ай-кью составлял 149. На вступительных экзаменах он набрал баллы выше средних по стране по математике и намного выше – по устным дисциплинам. Но статистика нам мало о чем говорит. Книги, которые читал Джим, поведают нам гораздо больше.

Он обожал Фридриха Ницше, немецкого философа, чьи взгляды на эстетику, моральные принципы и аполлоно-дионисийский дуализм вновь и вновь проявлялись в разговорах, поэзии, песнях и жизни Джима. Он прочитал «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, и его очаровал Александр Македонский. Джима восхитили его интеллектуальные и физические достижения, и он даже старался быть похожим на него: «…небольшой наклон головы в сторону левого плеча». Он читал великого французского поэта-символиста Артюра Рембо, чей стиль потом окажет влияние на короткие стихи в прозе Джима. Он прочитал всего Керуака, Гинсберга, Ферлингетти, Кеннета Пэтчена, Майкла Макклюра, Грегори Корсо и других опубликованных писателей-битников. «Жизнь против смерти» Нормана O. Брауна соседствовала на книжной полке Джима со «Стадсом Лониганом» Джеймса Т. Фаррела, рядом с ней стоял «Аутсайдер» Колина Уилсона, за ним – «Улисс» (по утверждению преподавателя, который вел у Джима английскую литературу в выпускном классе, Джим был единственным учеником в классе, который полностью прочитал и понял эту книгу). Бальзак, Кокто и Мольер также были ему хорошо знакомы, как и большинство французских философов-экзистенциалистов. Похоже, Джим интуитивно понимал, что предлагали ему эти бунтующие умы.

Сейчас, по прошествии двадцати лет[5], учитель английского по-прежнему вспоминает о книжных предпочтениях Джима:

– Джим читал столько же или чуть больше, чем любой другой ученик в классе. Но все, что он читал, настолько не укладывалось в общие рамки, что однажды я попросил коллегу-преподавателя проверить в Библиотеке Конгресса, действительно ли существуют те книги, о которых писал в сочинениях Джим. У меня возникло подозрение, что он попросту придумал их, потому что это были английские книги шестнадцатого и семнадцатого века по демонологии. Я о них никогда не слышал. Но они существовали на самом деле, и его сочинение, написанное по ним, убедило меня в этом, причем эти книги можно было прочитать только в Библиотеке Конгресса.

Джим становился писателем. Он начал вести дневник: записывал в тетради с пружинным зажимом свои ежедневные наблюдения и мысли, строчки из журнальной рекламы, обрывки диалогов, мысли и целые абзацы из книг, в выпускном классе – все больше и больше стихов. И все сильнее он попадал под влияние поэтического романтизма: огромное впечатление на него оказала «легенда Рембо», эта предопределенная трагедия; гомосексуализм Гинсберга, Уитмена и того же Рембо; алкоголизм Бодлера, Дилана Томаса и Брендана Биэна; сумасшествие и пагубные привычки других поэтов, у которых боль была неразрывно связана с видениями. Эти страницы стали зеркалом, в котором Джим увидел свое отражение.